Электронная книга - «Ультралюбoff (СИ)». Краткое содержание книги:
— Света, ты совершаешь ошибку. Наша беда тебя не сделает счастливее. Одумайся. Забирай себе всё, я ни на что не буду претендовать. Только оставь нас в покое!
— Я своё слово сказала. Я ещё буду счастлива, а вы — нет. Твой ответ, Люба! Я жду. Надолго ли Дар останется с тобой, если его карьера будет спущена в канализацию из-за тебя? Его Ярцев вышибет в два счёта, а кроме того, как красиво говорить, изящно перебирать бумажки и указывать пальчиком, кто что должен сделать, да обжимать всё, что движется, твой Дар больше ничего не может! Хотя, наверное, в проституции карьеру сделает! Он ведь любит погрубее? Чтобы с ним, как со шлюхой? Решай, или твоя похоть, или его славная жизнь?
— Что я должен сделать?
— Молодец, правильный выбор. Тебе зачтётся. Звони давай ему, чтобы на работу вернул.
Я достал мобильник и непослушными пальцами набрал номер Дара. Он сразу ответил:
— Соскучился? И я тоже…
— Дар, — перебил я, — скажи, как там дела у Светы?
— У кого? Люба, ты не путаешь?
— Нет. Так что?
— Так не работает она больше у нас. У неё такой неадекват начался, что её уволили. А чего ты спрашиваешь?
— Совесть у меня не на месте. Нехорошо это: и я ушёл, и работу потеряла. Дар, у меня будет к тебе просьба. Личная. Пожалуйста, не откажи. Я никогда тебя не просил, ни о чём. Пообещай.
— Не нравится мне этот разговор, Люба. С тобой всё в порядке? Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, не во мне дело. Помоги, пожалуйста, Свете вернуться на работу. Она всегда у вас хотела работать. Неправильно её из-за меня наказывать. Верни её обратно, пожалуйста. Ради меня. Это мне надо. Для спокойствия.
— Тебе надо? Она о тебя ноги вытирала, кровь пила, а ты просишь за неё? Не буду я ничего делать!
— Дар, ради меня. Прошу.
— Что, сильно надо? Я подумаю.
— Нет, пообещай. Так надо. Поверь мне. Просто поверь. Я люблю тебя.
Пауза на том конце линии явно затягивалась.
— Лю..? — Чувствую, что Дар растерян. — Люба, она рядом, что ли, с тобой стоит? Хорошо… Завтра она может выходить на работу, только в другой отдел. Так будет лучше для неё и для всех. Можешь передать ей. Не хочу больше о ней говорить. А вот нам с тобой нужно серьёзно поговорить. Твои слова… Вечером готовь праздничный ужин. Не отвертишься! — И отключился.
Я полностью отключил телефон, повернулся к Светке и бесцветным голосом сказал:
— Завтра можешь выходить на работу в другой отдел. Я всё выполнил. Отдай фотографии и носитель.
— Ты чего, сдурел? Какое всё? — издевательски захохотала мегера. — Ты меня плохо слышал? Садись, пиши заявление об увольнении по собственному.
Я словно зомби написал заявление. Лишь бы Дару не навредила. Она выхватила его у меня из рук, перечитала, положила себе в сумку.
— Зачем оно тебе? — спросил удивлённо.
— Я сама всё здесь закончу и трудовую тебе вышлю. Не бзди! Собирайся, поехали в ЗАГС. Разводиться будем.
Я медленно, через силу взял свой портфель, оделся, и мы пошли на автостоянку. Говорить не было сил. Только одна мысль заставляла меня двигаться. Лишь бы Дару не навредила. Пусть и ценой моей любви, но защищу его. Ничего, он же без меня как-то жил. Выживет, это я его люблю, а он… наверное, просто увлечён. Как же больно дышать, печёт слева, там, где любовь стучала.
Приехали в ЗАГС, и Светка быстро провернула наш развод. Не пожалела денег. Всё сделали моментально: и свидетельство выдали, и в паспортах штампики поставили, и зарегистрировали. Ничего: лишь бы Дару не навредила. Из ЗАГСа она меня поволокла к нотариусу, у которого мы оформили соглашение о разделе имущества с моим отказом от любых прав на совместно нажитое. Пусть: лишь бы Дару не навредила. Нотариус тревожно на меня смотрел и несколько раз переспрашивал, как я себя чувствую. Как я могу себя чувствовать?! Я вообще НЕ ЧУВСТВУЮ себя! Меня нет. Я весь остался там, с Даром, где сплетены пальцы, где сияют глаза, где задыхаемся в лифте от поцелуев. Я там. Я там чувствовал, а теперь только одно чувство — падения.
От нотариуса мы поехали в теперь уже чужой пентхаус. Я под бдительным, жадным взглядом бывшей жены собрал свои вещи, комом сунул их в сумку, попытался найти кота. Рыся как в воду канул. То бежит навстречу, ластится, а тут исчез. Светка хмыкнула:
— Поторапливайся, оставь эту Крысю здесь, пусть будет память о тебе. Ха-ха-ха. Давай-давай, тебе уже пора.
— Отдай компромат, я всё сделал, как ты хотела.
— Отдам, отдам. И даже сюрпиз для вас приготовила. Всё, вали отсюда и никогда не возвращайся.
Я взял сумку с пожитками, положил на кухонную стойку ключи и вышел со Светкой из квартиры, захлопнув дверь в своё счастье. Прощай, видимо этот месяц — мой срок. Ведь у каждого он свой, срок счастья, я испил, хотя жажда жжёт слева и отдаёт в левую руку. Спустились. Я сел в машину. Светка показала, куда ехать. Остановились у оптовой базы, которая располагалась на окраине города, я увидел припаркованную машину бывшей жены. Шантажистка вышла из машины и протянула мне конверт с фотографиями.
— Держи, Любаша, это ваше.
— А карта памяти? — непонимающе спросил я.
— А это и есть моя страховка от твоих глупостей. Но не только это, — она вытащила из сумочки сложенный вдвое исписанный тетрадный листок. — Вот. Почитай на досуге. Не думаю, что Дар тебе это показывал. Но знай, у меня вся тетрадь. И если про фотографии можно сказать, что монтаж, что фальшивка, то эти листочки — просто бомба. Попробуешь связаться с ним или вернуться сюда, я быстро всех познакомлю с интересными фото и с содержанием криминального дневника. Давай, уезжай! И забудь назад дорогу!
— Обещай, Света, что не навредишь Дару… Он не виноват, это всё я… И меня прости, я понимаю, почему ты…
— Почему я такая стерва?
— Ты просто счастливой никогда не была… От этого все становятся такими…
— Чао! Философ грёбаный. Надеюсь, я никогда тебя не увижу! — Она захлопнула дверь, пошла в своё авто. Мне вдруг показалось, что прозвучало неловкое «прости». Бред, от кого прозвучало?! Я кинул конверт на соседнее сидение и развернул этот самый листочек. Почерк Дара, действительно лист выдран из толстой тетради. В начале странички подчёркнуто: «29 декабря, клуб “Ультра”»…
Что? «Ультра»? Я там был. Всего один раз. Хватило… Читаю текст, и буквы скачут, как пули, — прямо в сердце, прорывая бронь памяти. Положил листочек во внутренний карман. Завёл машину, поехал вперёд. Куда? Всё равно. Уже всё равно.
Уже начало темнеть. Дорога белой лентой ложилась под колёса моего опеля. Вот и закончился мой роман. Нет у меня больше Дара. Как больно. Почему так бо?.. Огненный цветок распустился у меня в груди, слева, там, где жила любовь.
Темнота. Спасительная темнота. Боли больше нет. Легко. Парю. День закончился невесомой лаской темноты, что ладошками прикрыла веки. Я люблю тебя, Дар!
========== 8. Безлюбье ==========
— «Я люблю тебя, Люба». Так и напишите.
— Вы уверены? Подвеска вроде бы мужская…
— Пишите так!
— Хм! — мужик-гравёр в ювелирном салоне презрительно хмыкнул, нацепил окуляры и склонился над кулоном, который был зажат в небольшом гравёрном аппарате, и нацелился маленьким «пистолетиком» с острым носиком на длинную пластинку белого золота. Мастер, не отрываясь от линзы, пробормотал: — Посидите, это займёт минут двадцать.
Да, лучше посидеть. Я устал сегодня как чёрт: с утра зависла аппаратура в отделе — наши айтишники услышали о себе много неприятного, потом записывали интервью с губернатором, выслушивали отчёт о готовности нового проекта и проверяли комплект документов к нему, спорили до хрипоты о ребрендинге канала с Ярцевым. Под конец ора (это только я позволяю себе с ним на повышенных тонах говорить) шеф с грустью сказал о том, что его дочка замуж выходит за какого-то альфонса. Я осторожно поздравил, а тот в ответ расстроенно махнул рукой. Конечно, никто меня не освобождал и от прямой обязанности писать информационный текст. Бешеный день. И этот Любкин звонок. Вроде бы он «люблю» сказал, но неспокойно как-то. Неправильно он сказал, как будто извинялся. Не вовремя он сказал, как будто мимоходом. Ненормально он сказал, по телефону, без глаз напротив. Оставшиеся полдня между делом соображал, как вечером устрою ему показательные выступления. Разве так в любви признаются? Хотя у меня у самого опыта в этом не было. Всегда только кучерявые слова для соблазнения, лёгкие пошлости для флирта и художественное пыхтение для траха, без таких нужных и простых слов: «Я люблю тебя». Их сказать никому не мог, так как всегда считал, что врать в этом вопросе — это верх цинизма. А Любке сказать боялся. Не потому что враньё. Вдруг скажу, и волшебство исчезнет, как от заклятья. И откуда такое глупое чувство?