Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

3.1. Октябрьская революция. Начало «продовольственных затруднений». «Работали честно — исполняли свой долг». Ужасные судьбы людей

После июльских событий[309] обстановка стала еще более напряженной. По городу ходили самые различные слухи по поводу приезда Ленина. Говорили и писали, что немцы нарочно пропустили его в запломбированном вагоне, чтобы усилить разруху и обеспечить им победу. 25 октября мы с трудом добрались до завода, почти всю дорогу пришлось идти пешком, поэтому вечером мы решили остаться, тем более что до нас уже дошли известия о готовящихся событиях. Всеобщая тревога выгнала нас из дома, мы ходили по набережной. По Неве густо шел лед, льдины наползали на низкий берег, крутились, сталкивались, шуршали. Мы молча стояли на берегу, вслушиваясь в долетавшие из города звуки. Дома провели тревожный вечер и ночь: был слышен и выстрел с «Авроры», и отдаленные звуки стрельбы.

После Февральской революции на заводе у нас мало что изменилось, когда же к власти пришли большевики, директор Струнов исчез с завода, начались собрания, выборы комитетов. Помню, среди рабочих и сотрудников были группировки, к одной примыкали Илья Васильевич, Качалов, Мельников, главарем другой был Фрисен. Мы, лаборанты, конечно, стояли за Илью Васильевича и других. Нужно было провести выборы среди сотрудников. Фрисен, желая уменьшить число голосов против противной партии, утверждал, что лаборанты — не инженеры, не могут голосовать вместе с ними, что они просто «квалифицированные рабочие». Почему нельзя было обсуждать этот вопрос где-нибудь на заводе, не помню, знаю только, что с этой целью мы все вместе с Фрисеном отправились к Качалову на квартиру на Знаменскую улицу (ныне ул. Восстания). Паровик не ходил, мы пристроились на попутных ломовых извозчиках и отправились в город после работы. Собрание было бурным и продолжительным, я не догадалась позвонить домой. Там, конечно, забеспокоились, так как я не собиралась оставаться ночевать на заводе. Алексей Евграфович догадался и позвонил сам Качалову и выругал меня ему в телефон, а дома выругал меня лично.

Трамваи стали бесплатными, и пользоваться ими фактически стало невозможно, с топливом в городе тоже было плохо. Дома еще было тепло, так как в университетском дворе стояли большие поленницы дров, но дворники нам больше дров не носили: университетские большевики запретили им обслуживать «буржуев». Мы с Алексеем Евграфовичем пилили на дворе дрова, а потом я их носила в квартиру, как настоящий дворник. Началась зима, паровик редко когда доезжал до завода, все чаще приходилось ходить пешком, еще утром можно было обратиться к ломовику с просьбой: «Дяденька, подвези!», а вечером в такие дни приходилось всю дорогу идти пешком. Выходили мы втроем: Эмерита, Варя и я. Мы с Эмеритой легко проходили этот путь в семь километров до вокзала и оттуда до дома три километра. Варя часто жаловалась на усталость, а я не понимала, что тут трудного. Дорога до вокзала шла мимо заводов, окруженных высокими заборами. Пусто, прохожих почти никаких, редкие фонари тускло горят, заводские ворота на запоре, ближе к вокзалу мрачные громады красных амбаров, когда-то полных муки и разных круп. На Невском несколько более оживленно, в конце Невского мы расходимся. Я иду одна мимо Александровского сада, мимо дворца, вступаю на Дворцовый мост. На мосту никого. Я иду не по тротуару, а посередине моста, чтобы видеть свободно все стороны. В городе неспокойно, нападают, грабят. По пустынной, полутемной набережной я тоже иду по мостовой; но вот и Университет, во дворе я уже чувствую себя дома. В такие дни я попадала домой часов в десять вечера.