Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

Дело не обошлось без сопротивления, в этот день я не пошла на завод, мы все сидели дома в нервном ожидании и прислушивались к раздававшейся с разных сторон ружейной и пулеметной стрельбе. Вечером, когда стемнело, к нам в комнаты пришла перепуганная Настя и сказала, что у них в комнате сидит Нюшин Леонов. Он служил матросом во втором балтийском экипаже[307]. Когда восставшие захватили власть в свои руки, матросы стали расправляться с жестокими и вообще нелюбимыми офицерами. Леонов перепугался и решал переждать первое время в тихом месте и явился к Нюше. Тесак свой он спрятал у нас в кладовке и там его оставил, впоследствии мы им щипали лучину.

На следующий день весь город был на улицах. Транспорт никакой не работал, и толпы народа шли прямо по мостовой, сплошным потоком. Вся наша набережная была запружена народом, у многих на шапках, в петлицах пальто, на рукавах были красные повязки или банты из красных лент, лица радостные, возбужденные. Все были рады свержению самодержавного строя, отречению царя Михаила, но пожилые люди, отец в том числе, с заботой и тревогой смотрели в будущее, понимая, какие трудности и опасности нас ждут впереди. На следующий день я уже отправилась на завод. Трамваи еще почти не ходили, паровик, конечно, тоже, и я решила доехать поездом до одной из первых станций Николаевской железной дороги — Фарфорового поста — и оттуда дойти до завода. Ввиду отсутствия паровика этим путем ехало очень много народа, вагоны были битком набиты, я стояла на площадке, чтобы легче было вылезать, вокруг меня стояли рабочие и солдаты и возбужденно говорили о последних событиях, передавая друг другу всевозможные слухи и сплетни, подробности дворцовой жизни, смакуя отношения Распутина с царицей. Победа народа развязала всем язык, и все говорили, говорили, как будто стремились вознаградить себя за долгое вынужденное молчание. От станции до завода пришлось еще идти довольно далеко, так что я потом больше не пользовалась этим видом транспорта. В лаборатории собрались все сотрудники, добравшиеся до завода, кто как мог. Работать еще по-настоящему не работали, а тут тоже все говорили, говорили. В столовой Тудоровский затеял оживленный спор с Эмеритой относительно программы минимум и максимум. Многие инженеры ходили с красными бантами, прикрепленными к пиджакам и к пальто. Потребность говорить выражалась не только в словесных разговорах, но и в печатном слове — газетах. Каких только газет тогда не выходило!

Продовольственное положение становилось все хуже и хуже, держать трех прислуг становилось невозможным, да и им не было интереса оставаться у нас: Дуня уехала к себе в Воронежскую губернию, Алеше было уже три года, и можно уже было обходиться без няни. Настя тоже уехала в деревню, там было сытнее, у нее там сохранилась своя изба. Нюшу тоже пришлось отпустить, так как горничной нам уже было не нужно, а одной прислугой она работать не хотела. Однако оставаться совсем без домработницы с тремя детьми Марии Маркеловне было невозможно, и Петр Малафеев нашел нам домработницу Феню, высокого роста, угловатую, костлявую, с маленькими глазками и носом пуговкой. Куда везти детей на лето? Куда-нибудь более или менее далеко ехать страшно, можно ехать только в окрестности Петербурга. Тут нам пришла на ум М. О. Паршакова, проводившая лето у себя на даче в Куоккала (сейчас Репино). Она с удовольствием сдала нам большую дачу, в которой раньше жила со всей своей семьей, сама поселилась в маленькой. Мария Маркеловна, Алексей Евграфович, дети и Феня переехали на дачу, а мы с Марией Павловной оставались работать в городе и ездили на дачу только по субботам.