Мусор

Зелень, растущая на обочинах дороги, была так свежа: праздничная, салатовая, уже достаточно густая, чтобы деревья напоминали деревья, а не опушенные лёгкой дымкой палки, и, когда в окне его показался нелепый храм, с трёмя нарощенными чужеродными башнями, Саша знал уже, что ему осталось двадцать минут дороги.

Статья про Боголюбов получилась слишком фантазийной, мало рассказывая о сути дела, но Борису Борисовичу очень понравилась эта мистическая путаница. Он посчитал, что так лучше всего выражено происходящее. Конечно, после они дополнили репортаж конкретными сведениями, документами, историями прошедших судов. «Свобода слова» неоднократно возвращалась к вопросу строительства мусоросжигающего завода, хотя Саша сильно хотел бросить уже надоевшую тему: она терзала его изнутри неизбывным чувством вины, а любое воспоминание о городе связано было с трагической фигуркой запутавшейся девочки, им преданной и там брошенной. Однако среди самих жителей так и не нашлось отважных активистов, готовых сотрудничать с ними в деле борьбы за чистый воздух. Ввязался в кампанию только областной депутат-коммунист: он собирал какие-то подписи, давал интервью, делал репосты, обращался с запросами – и к весне всплыли его махинации с налогами, плюс незаконное строительство дома, так что он отправился под арест, и дело совершенно заглохло. А строительство, тем не менее, не думало прекращаться, и даже на гугл-картах можно было наблюдать стремительно прираставшие на участке квадратики да прямоугольники.

Вот показался Боголюбов: как всегда бежавший с холма, но зацепившийся тонким золотым шпилем белой колокольни за высокое небо, расползавшееся белыми перьевыми облаками. Он тонул в свежей зелени, курчавился тополями, пенился цветущими сливами, и как будто улыбался приветливо. На пути от автостанции приятно было наблюдать чисто вымытый город: по обочинам стояли осыпанные, как невесты, белыми цветами деревья, а сирень, посаженная тут перед каждым домом, вот-вот была готова поспеть, и в тенистой стороне почки её ещё были зелёными, но на солнечной обозначились кое-где фиолетовые точки и другие, густые, тёмные, прятавшие внутри свой дар, еле держась, чтобы не вывернуть хвастливо наизнанку. Около ворот монастыря толстая попрошайка, вальяжно раскинувшаяся на складном стульчике и повесив на грудь очки на цепочке, громко кричала в телефон: «А я ему говорю: математику я тебе куплю, но по физике баллы сам заработай!». Рядом с ней, прямо на земле, сидели два бородатых мужичка, широко расставив согнутые в коленях ноги, не то сильно пьяные, не то страдая от похмелья, и качали опущенными вниз головами. Женщина, подвязанная платком по-цыгански, с опухшим от пьянства лицом и в тесных джинсах, из которых вываливались рыхлые бока, нетвёрдой походкой вышла из ворот и крикнула Тюрину: «Христос воскресе!». Он задумался, как давно мама поздравляла его с Пасхой – вышло не меньше двух недель назад. Чуть поодаль, спиной к нему прохаживалась стройная женщина в платье до земли и платке, и пружинисто приседала, сразу же поднимаясь. Когда она в движении немного повернулась, Саша понял, что она укачивает младенца в розовой ажурной шапочке, который был повязан в слинге у неё на груди, как делают обычно африканки. Молодая мать больше развернулась в его сторону, и он узнал Жанну Бессмертную: осунувшееся, скуластое лицо с выбившимися из-под платка белёсыми прядями волос, неизменная мечтательная улыбка на лице. Видя приближавшегося прохожего, она как-то подобралась и рукой подняла висевшую на груди, рядом с ребёнком, табличку. «Подпишите петицию за отмену абортов в стране», – громко и уверенно сказала она ему. Саша остановился, с интересом глядя на неё.