Вологодские заговорщики

— Скорее бы удалось патриарха Филарета из польского плена воротить, — сказал Глеб. — Казаки с тушинских времен, когда с ним вместе Тушинскому вору послужили, его чтят. Он сумеет с ними управиться. И не вышло бы худа — польский король, узнавши, что сын патриарха венчается на царство, может отцу отомстить.

— Может, — согласился Чекмай. — Да вряд ли станет. Сейчас пора наконец пленных разменять. А за нашего патриарха можно немало польских панов в их отечество воротить.

— Ох, хотелось бы…

Митька же молчал. Он думал о той грамотке, что полгода назад княгиня Прасковья прислала мужу. Там кроме благих пожеланий да известий об учебе сыновей было кое-что для Гаврюшки и для Митьки. Гаврюшке Настасья посылала свое материнское благословение, а Митьке — поклон, всего лишь поклон. Но коли в послании самой княгини оказались такие слова — то неспроста!

Ульянушка, на которой под сарафаном были мужские порты и мужские же сапоги, довольно легко забралась на лошадь. Пришлось и эту науку освоить, сопровождая мужа. Но она не жаловалась.

Ей нелегко пришлось в военном походе, но он имел для Ульянушки особый смысл: раньше она гордилась Глебом из-за его иконописного мастерства, из-за его знаний, но порой, к собственному стыду, сравнивала его с Чекмаем — прирожденным бойцом. А теперь она несколько раз видела мужа в бою — и больше о достоинствах Чекмая не помышляла.

— Так едем, что ли? — спросил нетерпеливый Чекмай. — А как решится это дело, поставим свечки Богородице и святому Егорию, чтобы никакие иноземцы более не осмелились решать судьбу Московского царства. Может, английские люди и смыслят в порядке, кто их разберет. Да только нам решать, как тут жить, а не иноземцам. Нам! Ей-богу, братцы, устал я их гонять…