Вологодские заговорщики

— Да будет тебе. Пойдем вместе, — сказал Деревнин. — Меня-то они примут. Я к ним часто прихожу, то подарки несу, то деньгами дарю.

Это было не совсем правдой, но нужно же было как-то упрекнуть жену.

Они вошли во двор, постучали в дверь, Деревнин зычно поздравил дочек с Рождеством Христовым, им крикнули в ответ такое же поздравление. Можно было входить.

В Домниной избе стол был накрыт — небогато, но достойно, было чем разговеться. Были пироги, блины и к ним икра нескольких видов, жареная курица, жареные окуньки, пойманные на Вологде, много чего еще. Аннушка и Василиса вышли отцу навстречу, обе улыбались, и Иван Андреич понял: столь счастлив он еще не бывал. Свой узел он водрузил на лавку, снял шубу с шапкой, повесил их на вбитый в стену колышек, сел рядом с узлом — чувствовал себя, как дома. Потом по-хозяйски стал одаривать дочек и Домнушку. И вдруг забеспокоился — да где же Авдотья?

Она осталась в сенях.

— Домнушка, там еще гостья пришла, — сказал Деревнин. — Позови-ка.

— Мы никого, окромя тебя, не ждали.

И это также была огромная радость: наконец-то дочери не глядели исподлобья, наконец-то его ждали.

— А ты выгляни, — не столь велел, сколь попросил он.

Домна вышла в сени и там воскликнула:

— Ахти мне!

— Что там, Домнушка, матушка, что там? — всполошились дочери. И даже испугались.

— Там ваша родная матушка объявилась, — сказал Деревнин. — Обогреть надобно, накормить. Невесть откуда пришла. Да и в мыльню бы ее не мешало. Сдается мне, завшивела.

— Мыльня-то у соседей…

— Ну так бегите, сговоритесь. Рубаху чистую для нее достаньте, что мне вас учить?

Деревнин опять был хозяином в своем семействе.

Авдотья вошла в избу, увидела дочерей — сытых, довольных, нарядных, румяных, в красивых повязках на гладко причесанных головках. Следом вошла хмурая Домна. Она сильно привязалась к девицам и испугалась, что их у нее отнимут.

Авдотья скинула на пол тулуп. Под тулупом на ней была черная однорядка, на которой половины пуговиц недоставало, и однорядка — с худощавой бабы. Она уж вовсе непристойно обтянула Авдотьин стан — и Деревнин наконец понял странные слова жены.

Та была брюхата.

Следовало бы назвать ее вслух прелюбодеицей, изругать, велеть возвращаться туда, где брюхо нагуляла, но он не смог. Он всего лишь засопел, как обиженное дитя, и вышел на двор. Без шапки и шубы там было холодно, однако холод был ему необходим, чтобы прийти в себя.

Следом вышла Домна в накинутой на плечи теплой душегрее.

— Ну что, простишь? — спросила она.

— Глаза б мои на нее не глядели…

— Я к соседям пойду, о мыльне сговариваться. А ты ступай в избу.

— Видеть ее не желаю!

— Да и Аннушка с Василисой не больно желают. Помнят, как она их на меня оставила, за полюбовником помчалась. Девки такого не прощают, а простят — когда своих детей заведут. Но куда-то ж ее девать надобно.