Вологодские заговорщики

Когда Деревнин убедился, что Гаврюшки в усадьбе нет, он разозлился чрезвычайно. Выплеснуть злость он мог только на невестку — не уследила! Но Настасья слушала дурные слова так, как будто и не на нее кричал свекор. Он же вдруг понял — невестка, всегда такая покорная и пугливая, сейчас его больше не боится, а что у нее на уме — бог весть.

— Ну, хорошо, пусть ты дура, да я-то не дурак, — немного успокоившись, сказал он. — Сам поеду за ним в Нижний, отыщу и заберу в Вологду, коли ты не можешь с ним сладить. Пусть при мне живет.

— Нет, — вдруг сказала Настасья. — Нечего ему делать в той Вологде.

— Не тебе решать. Он мне внук.

— А мне — сын.

— А коли сын — что ж ты его прозевала? Ворона!

— Не прозевала. Он там с Глебом, с Ульяной. И с Митрием. Они за ним присмотрят. А с тобой он не будет!

Настасья не знала, что Гаврюшка с дедом довольно мирно жили в Архангельском остроге, ей все казалось — дед станет изводить внука придирками, а то и воспитывать оплеухами.

Слово за слово — проснулась в Настасье злость. Она защищала сына — но, когда бы ей объяснили природу злости, она бы не поверила. Не только Гаврюшку она защищала — она хотела, но не могла объяснить Ивану Андреичу, что с ним там будет Митька, что Митька сам пропадет — а парнишку спасет. И кончилась эта беседа неожиданной для Деревнина ссорой. Настасья вывела к нему внучек, позволила их обнять и перекрестить, а потом увела испуганных девочек — и сама более не показывалась.

Деревнин пошел к княгине Прасковье, но она много времени ему уделить не могла — усадив в светлице всех дворовых девок, сама следила за тем, как кроят холсты на рубахи. О том, что мужнину войску понадобится много рубах, она знала — как всякая воеводская жена, княгиня немало смыслила в ратных делах.

— Отрок знает грамоте, я мужу отпишу — пусть его при себе держит, — вот и все, что услышал Деревнин.

С тем он и отправился в обратный путь.

Он вернулся в Вологду и стал благоустраивать свое новое жилище, в котором был обречен жить один. Начались Филипповки, близилось Рождество. Деревнин постоянно бывал зван в дома, где приключались всякие безобразия. Платили ему за розыск немного, но даже малые деньги позволяли делать дочкам подарки. Однажды он попросил, чтобы купец рассчитался с ним лентами и всяким прикладом для шитья. Потом за хорошую цену взял двадцать два аршина тонкого холста — дочкам на рубахи. И все это добро он припасал к Рождеству — чтобы наутро прийти к Аннушке с Василисой разговеться, посидеть за накрытым столом, поговорить. Живя в Огородниках, он с дочками почти не разговаривал — не о чем было. А теперь вдруг оказалось, что разговаривать надо…

Последнее, что Деревнин взял, — большие медовые пряники, числом три — один Домне. Он положил их сверху в узел и утром пошел потихоньку в Козлену.

Уже возле Домниной избы он обогнал бабу, что шла, прихрамывая, в ту же сторону. Одета она была в черный тулуп, ворот поднят, и если бы не подол то ли сарафана, то ли распашницы, метущий по снегу, Деревнин бы принял ее за мужика. Баба опиралась на посох, а на спине у нее был тощий мешок.