Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

Обращение к историческому сюжету позволяло отечественным мыслителям выбраться из концептуальной ловушки вопроса о том, как возможна вольность в России при слабом просвещении. Именно этот регистр сделал возможным обсуждение республики не только как актуальной политической потенции России, но и как темы из ее далекого прошлого. Риторические фигуры, связывающие «славянскую вольность» с разнообразными нарративами о величии древнего славянства, в интеллектуальном смысле восходят именно к этому источнику. Древняя, исконная вольность славян-новгородцев, еще и представавшая в геоклиматическом измерении Монтескье (напомним: умеренно-прохладный климат — для вольных народов, жара и пустыня — для деспотий), была основанием для того, чтобы разрешить парадокс республики: древнюю вольность можно восстановить, превратив тот самый народ, что «пресмыкается», согласно Панину, в могучих граждан свободной земли, этаких славянских римлян-спартанцев. Аргументы такого рода лежали в центре националистического подхода к российской политике: достаточно вспомнить хотя бы М. А. Бакунина, считавшего славян от природы склонными к свободе — правда, не к свободе республиканской, а к свободе анархии. Конечно, формула о свободных и могучих славянах старше республиканской концепции Новгорода, она встречается уже в XVII в., но греко-римская образность помогла ей закрепиться — и прекрасно себя чувствовать! — вплоть до наших дней[965].

Совершенно по-другому трактовали республиканский порядок А. Н. Радищев и Я. Б. Княжнин, наиболее важные фигуры в отечественной республиканской традиции XVIII в. Хотя ни одного из них нельзя было назвать последовательным республиканцем, оба они сочувственно описывали внутренние конфликты, раздирающие республику. Радищев эксплуатировал республиканские идеи, обращаясь к историческим темам (в частности, в оде «Вольность» и в «Песни исторической»), однако полифонизм «Путешествия», его «гельвецианская» мораль (говоря языком Ю. М. Лотмана), его близость к нравоучительным романам XVIII столетия были далеки от республиканизма. Ода «Вольность» — наиболее республиканский текст Радищева; здесь он описывает классический цикл жизни республики (от республики через раздоры — к монархии, затем через свержение тирана — вновь к республике), а также критически отзывается о даруемом монархом «покое», в то же время сочувственно говоря о казни Карла Стюарта английскими республиканцами в XVII в. Княжнин в трагедии «Вадим Новгородский» (1789) описывает Вадима как славянского Катона, а Рюрика — как Цезаря, радикально интерпретируя стереотипный конфликт республиканской нестабильности с монархическим порядком. Рюрик Княжнина — идеальный монарх, однако Вадим и его сторонники до конца продолжают с ним бороться, отказываясь подчиняться даже лучшему из государей; больше того — Вадим с содроганием отвергает царскую корону, которую Рюрик великодушно готов ему уступить, и предпочитает совершить самоубийство, опять-таки следуя катоновскому биографическому канону.