Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

Но нельзя и недооценивать привлекательность классического описания республик, великого наследия греко-римской Античности. Выше мы видели, как авторы типа Бестужева старались поместить ценности Спарты и Рима в социально-политическую ткань монархии, вовсе не ожидая отторжения. Привлекательность этим сюжетам придавало, в частности, то, что классический республиканизм расценивал республики как могущественные в военном отношении государства, несокрушимые «республики мечей». Залогом военной мощи республики выступала гражданская добродетель, вдохновлявшая воинов на невиданный героизм даже в самой тяжкой ситуации — подобно спартанцам в Фермопилах, римлянам после катастрофы при Каннах или карфагенянам при Заме. Характерный милитаризм классического республиканизма связывал добродетель с особым политическим устройством, позволявшим индивиду прожить достойную жизнь в качестве свободного гражданина. Иными словами, военная мощь республики не имеет иного основания, кроме экстраординарной добродетели собственных граждан. Эта концептуальная модель использовалась крупнейшими авторами республиканской традиции — такими, как Н. Макиавелли[947], который полагал, что хорошему гражданину нужно быть солдатом[948], или Дж. Харрингтон, чья идеальная республика Океания культивирует военную дисциплину как элемент гражданской добродетели[949], или, наконец, латиноамериканские республиканцы начала XIX в. — например, С. Боливар (1783–1830)[950]. От подобных аргументов не могли отвернуться даже авторы, решительно поддерживавшие монархию. Так, Феофан Прокопович, который, как мы видели, едва ли не первым в России предъявил аргумент о военной слабости республик, в «Слове похвальном в день рождества благороднейшего государя царевича и великого князя Петра Петровича» (1716), описывая военное превосходство монархий над республиками, не смог обойти вниманием важнейшее исключение — «древнюю речь посполитую Римскую», которая была непобедима на поле сражения. Феофану пришлось разрешить противоречие, заявив, что о Римской республике «особенные бяху судьбы Божии»[951]. В такой оптике республика — это уже не «малый врабий», если использовать политическую орнитологию в духе Черкасова, а могучий орел.

А ведь, несмотря на разнообразные опровержения республики в общественной мысли XVIII в., в России сохранялся модус для обсуждения республиканизма на отечественной почве. Речь идет, конечно, о Новгородской республике. М. М. Щербатов характеризовал древний Новгород, калькируя республиканскую классику: посадник — это консул или дож; даже после призвания князей из‐за бушевавших в городе распрей «правление республиканское и чин посадника с его властию сохранилися; ибо князю было препоручено защищение границ и военные дела, а в гражданском правительстве посадники по-прежнему свою власть имели и были защитники вольности новгородския противу власти княжеския и посредники между государем и народом»[952].