Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

монархия, по мнению Шадена, была достойна всяческих похвал. Относительно же других форм правления он заявил: «В молчании оставляю недостатки, и горестныя от них происходящие бедствия, которым часто подвержены бывают правления государств, Аристократическое и Демократическое именуемых». В чем же причина? Шаден давал сложный ответ. Во-первых, он ссылался на характерную нестабильность республик: «Воззрите на горестныя слезы обывателей Польских, которые длани простерши, вас молят о помощи: воззрите на республику Женевскую, которая вся пламенем объята военным, и держится единственно еще благосклонностию подкрепляемая соседей: воззрите на Льва (Сим именем назвается в Венеции темница смертоносная), пожирающаго вольность граждан Венециянских»[941]. Но к этому доводу Шаден добавлял и еще кое-что: обратной стороной республиканской вольности и добродетели, оказывается, является лютое рабство! «Рабство есть то нещастное предразсуждение; оно есть изваяние в свирепстве неукротимаго воображения и чувств к жестокости приобыкших. <…> Хотя многих как в древности находило, так и ныне имеет оно своих защитников и предстателей, которые славою республики древняго Рима и блеском великих дел, в Греции произведенных, суетно ослепясь, во первых доводами оное крайне было утвердили; а потом ограничив, несколько сократили: однако ничто меня в том не может уверить, что такое установление будто на праве основано, щастию государства, равномерно как и благополучию каждаго члена его не сопротивно и враждебно. И так что ты с чудовищем сим в корысть приобрел себе, Римлянин? Какие ты собрал прибытки, Ликург? Сколько ты, Солон, чрез то снискал пользы? Премного вы старания и трудов своих погубили вотще; <…> свободы вы прямое чувствие изринули, тем на конец бедственный своим обществам и плачевный гроб сооружили, и в нем сограждан своих благоденствие предали погребению. Столь великая в рабстве пагуба!»[942] Столь зловещему положению дел Шаден противопоставлял процветание современной ему монархии с ее высокоразвитой коммерцией, наукой и ремеслом: «Чего ради, когда уже без нанесения великаго время обществу, никого в нем по праву лишить не можно случаев, способных к оказанию совершенств, для достойных услуг обладателю, во утверждении благосостояния народнаго: то и следует, чтобы всем дозволено было науками просвещать себя и художествами, равномерно как и врожденною наслаждаться свободою»[943]. Под скипетром такой монархии естественная свобода людей идет рука об руку с правом совершенствоваться в науках и искусствах, с правом участвовать в жизни коммерческого, «отполированного», просвещенного общества. Сходным образом анализировал социальную анатомию древних республик и российский правовед С. Е. Десницкий (1740–1789) в «Слове о прямом и ближайшем способе к научению юриспруденции» (1768). Республика у него — это правление, где властвуют законы, а не люди. Но из‐за республиканского равенства «народ не повинуется магистрату, который он сам выбирает к управлению государства», отсюда рождается «своевольство», которое у римлян было еще усилено чрезмерным расширением владений республики. Противоядием от этих раздоров Десницкий называет… рабство: «Для сих обстоятельств во всех древних республиках порабощение некоторых людей премного способствовало к устоянию такого правления и к восстановлению тишины и спокойства в отечестве. Ибо в таких правлениях целость и благосостояние отечества того требует, чтоб те, которые большую часть составляют народа и которые больше склонны бывают к бунтам и возмущению, всегда содержались в неволе… В сей политике римляне поступали еще и далее, продолжая и другую кабалу в своем отечестве, то есть порабощение детей своих. Такая полномощная власть, дозволенная отцу над своими детьми, равномерно надобна была у римлян, как и порабощение других подлого состояния людей необходимо нужным казалось для подкрепления слабости и тишины в народе»[944]. Оказывается, республикам приходилось гарантировать свою стабильность довольно-таки страшным образом — Десницкий прямо называет его «варварским».