Тоска по дому [litres]

– И потом, – сказал Амир, – я достаточно бродил по свету. С меня хватит. Я дал себе слово, что на этот раз останусь и подожду Ноа.

– А если она не вернется? – спросил я.

– Нет, так нет, – сказал Амир. – Но, что бы ни случилось, мы с тобой не перестанем быть друзьями.

– Как ты это себе представляешь? – спросил я.

Амир помолчал секунду-другую, как молчат взрослые, пообещав что-то ребенку, чтобы он от них отстал, – и ребенок все понимает.

Я могу вообразить себе, как Амир, заложив руки за спину, рассматривает фотографии; сначала молчит, улыбается, разглядывая фотографию моей мамы, которая и в самом деле немного странная, узнает Эти Анкри (он ее страстный поклонник), удивляется, где я выкопала этого инспектора, выписывающего штрафы за парковку, надолго задерживается перед моим портретом, а затем поворачивается ко мне и произносит: «Ужасно».

«Действительно?» – спрашиваю я в воображаемом разговоре. А он мне отвечает: «Да что с тобой, Ноа, это грандиозно! Это самая сильная твоя работа. Самая совершенная. Видно, что над каждым кадром ты трудилась часами». – «Так и есть, – говорю я, расправляя плечи. – Я немало потрудилась. Но неужели у тебя нет никаких замечаний?» – «Видишь ли, – говорит он и еще раз осматривает все работы, – если искать к чему придраться, то всегда что-нибудь найдешь». – «Например?» – не отступаю я, зная, что в переводе с его языка на общечеловеческий это означает: «У меня есть критические замечания». – «Композиция, – говорит он и попадает прямо в точку. – Эта схема, три на три, больше подходит для телевикторины». – «Почему?» – мысленно спорю я с ним, защищая свою композицию, но в душе прекрасно понимаю, что он прав и очень скоро мне не хватит аргументов для защиты своей точки зрения.

Боже, как бы я хотела, чтобы он был здесь по-настоящему, не только в моем воображении. Я бы хотела, чтобы он увидел измененную композицию. Чтобы поцеловал меня в шею. В губы.

Но вдруг он не захочет?

Я вспомнила про американского писателя, который рассказал в интервью, что ему трудно писать, когда его жена дома, и поэтому он каждый год на три месяца уезжает в лес и работает там в одиночестве. Во второй части интервью, ближе к концу, журналистка спросила, кому первому он показывает готовую рукопись, кто его первый читатель. «Моя жена», – без колебаний ответил писатель. Когда я читала интервью, то подумала, что этого не может быть. Почему она соглашается? Он на три месяца бросает ее одну с детьми, а она как ни в чем не бывало садится перед грудой листов и читает, что он там написал?

– Ты на нее злишься?

– Конечно, я на нее злюсь, – сказал я Давиду. – Нет, я понимаю, ей необходима свобода, как, впрочем, и мне, и я даже рад, что мы взяли паузу, но позвонить-то можно? Почему она все всегда драматизирует? Откуда этот радикализм?

– А что ты будешь делать, если она сейчас позвонит? – спросил Давид.

– Понятия не имею, – ответил я.

– Валла, – сказал Давид, достал из чехла гитару и начал ее настраивать. В наших разговорах всегда наступает момент, когда слова уступают место музыке.