Тоска по дому [litres]

– Хорошо, я об этом подумаю, – сказала Нава, бросив быстрый взгляд на кипу бумаг на столе. Сверху лежала изогнутая канцелярская скрепка.

– Вы дадите мне знать? – спросил я, цепляясь за спинку стула, как за спасательный круг.

– Да, – ответила она, взяла цветной стикер и что-то на нем написала, возможно мое имя. Я ждал, что она посмотрит на часы или нетерпеливо поерзает на стуле, но Нава откинулась назад и развела в стороны руки, словно располагала бесконечным временем, словно только сейчас сложились условия для обычного разговора между двумя нормальными людьми, которых не заботит необходимость давать (или получать) рекомендацию; разговора, не связанного ни с клубом, ни с психологией, например о брачных играх тигров или о любимой музыке. «Интересно, какую музыку она любит?» – подумал я и чуть не задал ей этот вопрос, но промолчал, позволив волнам одиночества, внезапно поднявшимся от ее фигуры, разбиться о мою кожу, а ее взгляду – блуждать по стенам у меня за спиной. Еще я подумал, что должен рассказать об этом Ноа, рассказать в мельчайших подробностях, включая цвет резинки, стягивающей волосы Навы, потому что только Ноа была в курсе моих взаимоотношений с Навой, и только Ноа, единственная во всем мире, могла понять всю странность и нелепость этой встречи.

Через несколько дней Нава позвонила и сказала, что в принципе это недопустимо, но, если это для меня так важно, она не возражает. Я шел вниз по лестнице, ведущей в клуб, со свернутым в трубку новым кроссвордом под мышкой. Сердце бешено колотилось, и я без конца трогал свои щеки, чтобы в очередной раз убедиться, что они чисто выбриты. За последние несколько дней я десятки раз представлял себе эту сцену, и каждый раз в голове рождался новый сценарий. Единственное, чего не предусматривал ни один из них, это то, что на мое появление никто не обратит внимания.

Игроки в шашки сидели, уткнувшись в свои доски. Мордехай показывал какому-то незнакомому парню свой футбольный альбом. Ронен и Ханит склонились друг к другу, как будто собирались поцеловаться. А Шмуэль, мой Шмуэль, пустым взглядом смотрел в стену.

Я пошел в кофейный уголок и приготовил себе чай. Для чая было слишком жарко, но мне хотелось заняться хоть чем-то. Я как раз закончил размешивать сахар, когда кто-то похлопал меня по спине. Я обернулся. Передо мной стоял вечно обо всем сожалеющий Амация. Он хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. Я его не торопил.