Тоска по дому [litres]

– Привет, – сказал я и сел рядом.

Он не ответил.

– Шмуэль, – попробовал я еще раз. – Это я, Амир. Ты меня помнишь?

Он не ответил.

– Шмуэль… – В моем голосе прорезались просящие ноты. – Неужели ты не помнишь, как мы с тобой разговаривали? Ты знакомил меня со своими теориями. О том, что мир разделен на три цвета…

– Красный, белый и прозрачный, – за меня закончил Шмуэль, и я вздохнул с облегчением.

– Красный, – продолжал он, – стремится к крайностям: вкусить красное яблоко с древа познания или белое яблоко с древа жизни. А Бог этого не позволяет. Бог прозрачен. Бог – это срединный путь.

Он рассказывал мне о трех перекрестках боли, на которых ему открылся Бог, а я заинтересованно кивал, хотя слышал все это много раз. С каждым его словом во мне крепло чувство отторжения. Он не помнил, что уже излагал мне свои теории. Скорее всего, он не помнил даже, кто я такой. Так какой смысл беседовать с ним, если у него ничего не задерживается в памяти? Какой смысл в существовании этого клуба, если его членам ни на йоту не становится лучше?

Шмуэль добрался до второго перекрестка, на котором Бог явился ему в образе собаки, а я удобно откинулся на спинку стула и наблюдал за тем, что происходит в комнате. Джо играл в шашки с Малкой. И, как всегда, выиграл. Время от времени он, как всегда, озирался, чтобы убедиться, что никто не намерен его похитить. Амация стоял на нижней ступеньке лестницы, начал подниматься, но тут же спустился. Снова поднялся. Снова спустился. Мордехай показывал Наве свой футбольный альбом. Она, разумеется, тысячу раз видела эти фотографии, но все же улыбалась, а иногда просила пояснить одну из них. Он отвечал, и его голос смешивался с ее голосом, и с голосом Шмуэля, и все голоса смешивались с дымом сигарет и с паром, поднимавшимся от чайника, и с картинами, стекающими со стен, и постепенно я почувствовал, что линия, отделявшая меня от них и вроде бы истончившаяся до прозрачности, снова обозначилась внутри меня, длинная и жирная; и страх, охвативший меня в прошлый раз и с тех пор не отпускавший, страх возврата к жутким временам начала службы в армии, уменьшился и практически исчез.

Шмуэль тем временем дошел до третьего перекрестка и повел рассказ о том, как он стоял в одном музее в Герцлии перед портретом девушки и почувствовал, что из точки в центре лба девушки на него взирает Бог, а я почувствовал, как по всему телу растекается приятная усталость, закрыл глаза и подумал: «Даже в несчастье есть какая-то своя гармония».

А потом я подумал: «Где сейчас Ноа? И что мне делать с мыслями, которыми я привык с ней делиться?»

Я много раз представляла себе это мгновение. Как надеялась, что оно наступит, как молилась, чтобы оно наступило, как старалась его приблизить, – и вот наконец на стене квартиры тети Рути висят все сделанные мной снимки: в центре – моя мама, у нее в руках письмо от любимого человека (я решила, что это интереснее, чем шарф); справа – парень с балкона, на его футболке – даты последнего турне «Нирваны», так и не состоявшегося. Слева – Сюзанна, новая репатриантка, которую я нашла через Ассоциацию аргентинских репатриантов, на белом пластиковом стуле на набережной. Под ними, в следующем ряду – инспектор Коби Гольдман, археолог Орна Гад и араб Акрам Марния, которого я сфотографировала перед домом в Яффе с большим ржавым ключом в руке. В третьем, нижнем ряду – три человека с пустыми руками. Первый – молодой поэт Лиор Штернберг, я видела по телевизору, как он читает стихи, и подумала, что его лицо выражает тоску. Вторая – певица Эти Анкри, она стоит спиной к зрителю, и узнать ее почти невозможно. Третья – это я, и рядом со мной висит картина «Девочка», написанная тетей Рути.