Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
- Эй, крикун, - подозвала я его, - дай мне один номер и катись отсюда подальше.
Он не обиделся - радостно сграбастал с моей ладони деньги, выдал мне сдачу и помчался дальше, оглашая улицу своими выкриками. Про себя позавидовав тому, как иные переносят духоту и высокую температуру, я вздохнула и развернула газету, принялась читать отпечатанный текст, даже не соображая особо, что там написано. Может, если б мои глаза не зацепились за слова “враг народа”, я бы и вовсе ничего не поняла из опубликованного декрета и оставила газету на столике, оставаясь в счастливом неведении. Хотя не уверена, что оно продлилось бы долго.
“Те, кто стремится силой или хитростью уничтожить общественную свободу…”
Я заставила себя сосредоточить внимание на газете, хотя сделать это было чрезвычайно сложно. Но еще несколько глотков лимонада - и я стала способна воспринимать декрет, хотя сознание мое, даже освежившись, отторгало понимание напечатанного - слишком это было дико, слишком, даже несмотря на все уже случившееся, противоречило не только законам человечности, но и здравого смысла.
“Те, кто занимался дезориентацией народа и его представителей, склоняя их к политически неверным действиям…”
“Те, кто распространял информацию, способную вызвать «упадок духа» нации…”
“Те, кто распространял дезинформацию с целью вызвать беспорядки и раскол в обществе…”
“Тех, кто будет вводить в заблуждение общественное мнение, мешать просвещению народа, развращать нравы и общественное сознание, извращать энергию и чистоту революционных и республиканских принципов…»
За все эти и другие преступления, включавшие саботаж, военную измену и стремление восстановить королевскую власть, новый закон предусматривал лишь одно наказание - смерть. Причем шансы остаться в живых у подсудимых теперь выглядели ничтожными - судебная процедура была упрощена до минимума, “враги народа” не имели шансов ни на адвоката, ни на показания свидетелей, которые могли бы высказаться в их пользу. Даже допрос, и тот проводился теперь прямо на судебном заседании!
Мне резко перестало быть жарко. Все мое тело в момент покрылось ледяной испариной. Этого не могло быть, это был всего лишь страшный сон, и я сильно ущипнула себя за запястье, надеясь очнуться от него. Боль кольнула кожу, но на этом все кончилось. Я не спала. Новый закон был реальностью.
Лимонад был забыт, и я помчалась домой, сжимая в руке пресловутую газету. Не знаю, счастьем считать это или нет, но, подбегая к дому, я увидела Робеспьера, который как раз в тот момент отпирал калитку.
- Максимилиан! - гортанно, как будто у меня что-то застряло в глотке, крикнула я.
Он чуть не подпрыгнул от изумления, что и неудивительно - впервые за долгое время я назвала его по имени.
- Да, Натали? - ровно спросил он, оборачиваясь ко мне. Ключ он оставил в замке.
Я сунула ему газету почти в лицо.
- Что это?
Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, о чем я говорю. Из его груди вырвался тяжелый вздох, что значило, что мне сейчас предстоит слушать очередное занудное объяснение, которое не объясняет ровным счетом ничего.
- Натали, поверьте, у нас были причины…
- У вас были причины, - прошипела я, еле сдерживаясь, чтобы не швырнуть в него этой газетенкой. - У вас всегда есть причины убивать людей.
Лицо его перекосилось в мучительной гримасе, которой, наверное, долженствовало меня испугать. Но страха я не ощутила, а вот ненависть - сполна.
- Вы не знаете, - тихо проговорил он, и я заметила, что у него, как всегда в минуты сильного волнения, с силой сжимается в кулак и разжимается правая рука, - понятия не имеете о том, что происходит.
- Я знаю! - воскликнула я, хоть мне не было нужды пытаться его перекричать. - Я знаю, что происходит! Погибнет еще больше людей! Неужели вам не кажется, что крови было достаточно?
Он тяжело посмотрел мне в лицо, и я увидела, что белки его глаз кажутся красными из-за полопавшихся в них сосудов. Пудры на его лице почти не было, и я брезгливо заметила, какого мерзкого, желтоватого цвета стала его кожа. Может, он и рад был бы замаскировать ее искусственной бледностью, но от жары пудра стекала вместе с потом, и я даже смогла увидеть у Максимилиана на щеках следы ее белесых разводов. Это отчего-то показалось мне настолько отвратительным, что я почувствовала, как выпитый недавно лимонад начинает подниматься из желудка обратно.
- Мне казалось, - проговорил Робеспьер со значением и повернул ключ в замке калитки. - Но другим - нет. А теперь извините меня, Натали…
Он мог и не уходить так поспешно. Я бы все равно ничего ему не сказала - была слишком занята тем, чтобы меня не вывернуло наизнанку.
Потянулась череда унылых, однообразных дней. Париж лишился последних остатков своего веселья, полностью погрузившись в тяжелую атмосферу подозрительности и страха. Кафе и таверны, так любимые мною, где мы когда-то проводили немало времени с Антуаном, почти опустели - люди старались не выходить из дома без сильной необходимости. Схватить могли любого: один раз на моих глазах двое национальных гвардейцев заломили руки какому-то мужчине, который, не говоря ни слова, просто проходил мимо булочной и бросил жадный взгляд на пустую витрину. В чем состояло его преступление, я так и не поняла, а спрашивать побоялась - попасть “соучастником” теперь было не легко, а очень легко, и что-то подсказывало мне, что в этот раз Робеспьер вряд ли станет меня вызволять.
Даже от места репетитора мне отказали - мать Клода, нервно вздрагивая при каждом доносящемся с улицы звуке, сбивчиво объяснила мне, что она мною довольна, но денег, чтобы оплачивать мои услуги, у нее больше нет. Не без сожаления я распрощалась с ней и даже с несносным мальчишкой - он не утратил своего одинаково флематичного отношения ко всему, но стал меньше есть и за последнее время будто бы немного повзрослел.
- Удачи вам, гражданка, - сказал он, протягивая мне один из своих любимых альбомов. - Возьмите на память.
Мне отчего-то захотелось расплакаться, но я не стала этого делать и, приняв подарок, понуро ушла. Теперь делать мне было совсем нечего, единственный источник денег пресекся, но я отчего-то не чувствовала желания экономить. Возможно, какое-то шестое чувство подсказывало мне, что времени осталось не так уж много, поэтому я продолжила свои траты в прежнем режиме, не обращая внимания, что накопления в моем ящике неотвратимо тают.
Однообразная рутина сомкнулась надо мной, как вязкие воды омута, в который я погрузилась с головой, и я начала ощущать подступающую отрешенность и апатию ко всему. Даже телеги с осужденными, которые я теперь встречала регулярно, не вызывали во мне былого трепета: я просто провожала их взглядом, не чувствуя при этом ничего - ни жалости, ни злости, ни осуждения. Единственной эмоцией, которая не только осталась при мне, но въелась в мою душу еще крепче, был страх - вездесущий, едкий, он преследовал меня по пятам, и я могла различать его запах: навязчивый, но неуловимый, отдававший металлической тяжестью и застревающей в горле горечью. Но если бы кто-то спросил у меня, чего конкретно я боюсь, я бы, скорее всего, неопределенно пожала плечами. На это меня просто-напросто уже не хватало.
Не знаю, до чего довело бы меня это отупение, неотвратимо превращающее меня то ли в призрака, то ли в собственную тень, если бы не один вечер, который в очередной раз переменил все. День тот поначалу не отличался от всех остальных - утром я помогла Норе с завтраком, затем совершила неторопливую прогулку вдоль Сены, ни о чем не думая, вернулась в дом и, зайдя в прихожую и не увидев там чужой обуви, поняла, что кроме меня, там никого нет. Элеонора была на своих рисовальных курсах, Виктуар ушла неизвестно куда, мадам Дюпле еще утром говорила что-то о намерении навестить рынок, а хозяин дома с сыном, очевидно, пропадал в мастерской. Неожиданно обрадовавшись выпавшему мне одиночеству, я решила соорудить себе чашку чая и устроиться с книгой, но тут мое внимание привлекли донесшиеся из гостиной сдавленные, невнятные звуки, больше всего напоминавшие всхлипы.