Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
- И вы… - голос его был сорван и казался принадлежащим не ему, - и вы меня тоже ненавидите, так?..
Глупо признать, но у меня не было ответа. Задай Робеспьер мне этот вопрос несколькими днями или даже часами раньше, я бы выпалила ему в лицо ответ, давно заготовленный и хлесткий. Но сейчас, сидя перед ним, убитым и раздавленным, сжимая его одеревеневшие, влажные от слез ладони, я не испытывала к нему ненависти. Оказалось, и у нее тоже был свой предел.
Я молчала. Он тоже, хотя вряд ли он ждал, что я ему что-то отвечу. Может, он даже думал, что ответ известен ему заранее. Лицо его исказилось снова, и я содрогнулась, почти физически ощутив, как он снова пытается запереть себя на все замки, не допустить нового срыва, потому что его застал тот человек, которому он, наверное, мог довериться меньше всего на свете.
Мне неожиданно стало противно - и от того, как он на меня смотрит, и от того, что у него мокрые пальцы, и вообще от всей этой ситуации, нелепой, мерзкой, похожей на плохой фарс. Я не должна была быть здесь, на моем месте следовало оказаться Норе, мадам Дюпле или Бонбону - кому-нибудь, кто испытывает к Робеспьеру теплые чувства. Но не мне. Я не могу начать его утешать, для этого я слишком терпеть его не могу. Поэтому мозг, худо-бедно запустившись заново после пережитого шока, подкинул мне единственно возможный выход: уйти поскорее и забыть обо всем этом.
Покидая комнату, я на всякий случай не оглядывалась и прижала ладони к ушам. Уйти оказалось очень просто - подняться с колен, попятиться, а потом резко развернуться и устремиться к лестнице. Но забыть было невозможно - увиденное крутилось в голове, как я ни старалась вышвырнуть это оттуда, давило на сердце, разрывало мутную пленку, стянувшую мое сознание несколько недель назад, и от этого я чувствовала себя беззащитной, как будто была муравьем под лупой, готовой каждую секунду сжечь его дотла.
Могло ли случиться так, что я ошибалась все это время? Могло ли случиться так, что я упустила что-то важное? Я не хотела думать об этом, но мысли лезли в голову сами, и от них мне становилось страшно - от одной перспективы, что я могла бы натворить, если б мои опасения нашли под собой хоть какую-то почву. Но они не нашли бы. Я не могла позволить этому случиться, ведь иначе выходило, что я уже второй раз совершаю ужасную ошибку. Первый раз случился тогда, когда я радостно распахнула дверь квартиры Марата перед странной посетительницей с белым нарциссом в вырезе.
Я сидела неподвижно на своей постели, обняв себя за плечи, и тщетно пыталась отстраниться от всего. Как сквозь пелену, я услышала неровные, спотыкающиеся шаги в коридоре - сначала в одну сторону, потом в другую. Впрочем, я не исключала, что мне показалось. Я слушала не то, что происходит рядом со мной, а два голоса, которые неожиданно принялись нашептывать мне в оба уха.
“Он спас мне жизнь”, - говорил один.
“За это я с ним расплатилась”, - отрезал другой.
“Он помог мне и не оставил одну”, - первый продолжал упорствовать.
“Он бы отправил меня на смерть, если бы не Бонбон”, - ехидно отбривал второй.
Все это было слишком, слишком запутано, все перемешалось у меня в голове: тут была и первая наша с Робеспьером встреча в Консьержери, и то, как он схватил меня, не давая упасть, на крыльце церкви кордельеров во время похорон Марата, и то, как я пришла к нему однажды вечером, подстегнутая любопытством и азартным спором с Люсиль… звучал в моей голове, заставляя все остальное покрываться пеленой, ледяной вопрос “Где ваша кокарда?”, и тут же совсем другой голос, мягкий и доброжелательный, заглушал его: “Вам выпало великое счастье жить в таком мире, где все давно забыли о насилии, угнетении и несправедливости”. Я металась среди собственных воспоминаний, как в лабиринте, не зная, где найти выход, чтобы глотнуть хоть немного воздуха, и одно из них преследовало меня, тяжело и холодно дышало в спину: “Давайте сразу договоримся, вы не будете пытаться врать мне”. Сколько я бегала от него, изыскивая самые сложные и извилистые пути? Может, стоило остановиться и посмотреть прямо ему в лицо?
Я подняла голову и медленно, сонно моргнула. За окном уже темнело, снизу раздавались оживленные голоса - очевидно, обитатели дома вернулись, и вовсю кипело приготовление ужина. Я поднялась с постели и, заставляя себя идти прямо, направилась к двери. Сколько помню себя в этом доме, я всегда старалась помочь с ужином, но сейчас мой путь лежал вовсе не на кухню. Я направлялась в единственное место, где могла получить хоть какое-то решение рвавших меня на части противоречий - в кабинет Робеспьера.
Перед знакомой деревянной дверью я замерла. Я не была уверена в том, что хочу сказать; что уж там, я не была уверена, хочу ли вообще открывать ее и заходить внутрь. Но пути назад не было - что угодно было лучше, чем продолжать жить, как я жила до этого. И я, коротко постучав, затаила дыхание, схваченная каким-то суеверным страхом.
“Ответьте же, - отчаянно думала я, почти что ощущая, как текут, не отзываясь, секунды. - Только не говорите, что уже поздно. Никогда не будет поздно, пока мы живы”.
Осмелев, я постучала еще раз.
- Максимилиан… Максимилиан?
Молчание. Конечно же, он не хотел меня видеть. Может, его терпение, казавшееся мне до сих пор безграничным, переполнилось именно сегодня. Но я не была настроена сдаваться так просто - вернуться в комнату, к тому, что было раньше, я уже просто-напросто не могла. Уж лучше на гильотину, куда угодно, только не назад.
- Я же знаю, вы меня слышите, - я попыталась сделать голос недовольным, но он все равно звучал безжизненно. - Позвольте мне войти. Я знаю, мы давно уже… в разладе, но я подумала обо всем, что происходит, и мне кажется, что можно, наверное, как-то все переиначить, разве нет?..
Из кабинета мне ничем не ответили. Я ощутила, что у меня кружится голова и подгибаются ноги, и обессиленно прислонилась к двери, ладонью ощутив медленное скольжение гладкого дерева.
- Ладно, исправить уже ничего нельзя, - проговорила я, сама не зная, к кому обращаюсь: к нему или к себе, - ни вы, ни я не вернем тех, кто уже мертв. Но поймите, жить так я больше не могу. Если даже мы ничего не исправим, может, нам просто надо погово…
Рука моя случайно зацепилась за дверную ручку, и та подалась неожиданно легко - опустилась вниз, и дверь приоткрылась. В последний момент найдя в себе силы устоять на ногах, я отступила. Уж теперь-то из кабинета должен был донестись раздраженный голос, предписывающий мне зайти или, что более вероятно, убраться куда подальше, но оттуда вновь не раздалось ни звука. Удивленная, я открыла дверь шире, и у меня вырвался всплеск нервного хихиканья.
Кабинет был пуст. Робеспьера не было ни за столом, ни у окна, ни возле книжного шкафа. Это было странно - обычно он, уходя из дома, никогда не забывал запереть дверь. Может, он ревностно охранял какие-то страшные тайны, а может, просто заботился о том, чтобы внутрь не проник кот Элеоноры, который считал за долг опрокинуть чернильницу или погрызть бумаги с только что написанной речью. Я даже не знала, что более непохоже на Робеспьера - сцена, невольным свидетелем которой я стала не так давно, или вот эта незапертая дверь. В любом случае, препятствий на моем пути больше не было, и я вошла в кабинет.
Давно я не была здесь, но с тех пор ничего не изменилось - даже стопки документов на краю стола, казалось, не стали выше или ниже хотя бы на листик. Чувствуя, что заглядываю в святая святых, я обошла стол и окинула разложенные на нем бумаги взглядом. Никаких секретов в них я обнаружить не надеялась, просто нерешительность и страх, испытанные мною перед дверью кабинета, не найдя выхода, требовали переплавки во что-то иное, и я ничтоже сумняшеся обратила их в привычное мне любопытство.
Ничего особенного в бумагах не было - какая-то речь, наброски какого-то декрета, чья-то записка и… ордер на арест.