Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Уехала с нами и Софьюшка, окончательно утвердившаяся в нашем доме: ее отец незадолго до смерти успел разориться на неудачном устройстве лесопильного завода. Маменька вдруг спохватилась, что та — бесприданница и далеко не красавица — рискует состариться в девушках, и решила устроить ее судьбу. Она была готова снабдить Софьюшку приличным приданым и даже похлопотать о подыскании достойной партии, но моя компаньонка отказалась наотрез. Быть может, втайне Софьюшка надеялась подобрать себе в Москве мужа получше вологодского сидельца — Бог весть. Во всяком случае, о замужестве она не заговаривала и, казалось, всецело посвятила себя нам.

Так, может быть, моя жизнь и продолжалось бы еще долго, если бы в один прекрасный день не приехала старшая сестра Софья, в замужестве Исленьева. Она буквально ворвалась ко мне в комнату и с порога провозгласила:

— Это невозможно! Ты, кажется, вознамерилась похоронить себя заживо?

— Что поделать, Sophie, если мне не хочется выезжать? — ответила я.

— Веринька, голубушка, составь мне компанию, сделай одолжение! — принялась упрашивать Софья, обнимая и тормоша меня. — Я нынче звана к Барминым, отказать невозможно, а без тебя там будет тоска смертная. Танцевать в моем положении нельзя… не садиться же мне, в самом деле, со старухами в карты! Да я со скуки помру. Веринька, сестрица, превозмоги себя, поедем!

Я не устояла… Впоследствии я уверяла себя, что не желала огорчить сестру, в ее положении, отказом, но в глубине души все-таки признавала, что мне и самой до смерти надоело сидеть дома. Бог с ними, с танцами и прочим весельем! Мне не хватало людей, разговоров, смеха. После ухода сестры я, оставшись в одиночестве, с особой остротой почувствовала, что старюсь… старюсь душой. Меня пугало не увядание, не седина и морщины — мало какая девушка в двадцать четыре года о них думает. Мне претила бессмысленность того существования, которое стояло передо мной. Я, быть может, впервые после гибели Nicolas поняла, что меня ничего более не ждет. Ни семьи, ни будущего, одни только обязанности матушкиной компаньонки, а когда та умрет — может быть, наконец монастырь или, хуже того, старушечье одиночество в московском доме. Я вдруг заплакала. «Вот так и вся жизнь пройдет», — с горечью подумал я, успокаиваясь… и велела подавать одеваться.