Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Родители испуганно переглянулись: этого, пожалуй, они позволить себе никак не могли. Зимой батюшка, «будучи преклонных лет и слабого здоровья, не в силах исполнять, и проч.», попросился в отставку и получил всемилостивейшее дозволение. Вышел он с незапятнанным формуляром, однако перспективы были самые неопределенные. Летом предстояло ехать в Москву и устраиваться там, уже на правах частного лица. Матушка неприкрыто досадовала, что она более не губернаторша: быть только действительной статской советницей казалось ей мало. «Статских советников пруд пруди, — как-то раз в сердцах сказала она, — а все ж таки губернатору особый почет».

Иными словами, до следующей осени мы наверняка не увиделись бы с Олениными, поэтому ни о каких особых ожиданиях со мной дома не говорили — только раз отец позвал меня к себе и растроганным голосом спросил:

— Что же, Веринька, этот Nicolas Оленин, кажется, очень милый молодой человек?

Я не успела ответить — маменька предостерегающе кашлянула, и отец, ласково пожав мне руку, живо заговорил о другом. Да и в самом деле, о чем еще они могли говорить, если не было ничего, кроме неопределенных надежд?

«Почти год, — думала я. — За это время Nicolas может полюбить другую… Целый год не видеться! Боже мой, я не выдержу». Петербургский дом Олениных стал сниться мне в кошмарах: Nicolas то дразнил меня, выходя из одних дверей и скрываясь в другие, то появлялся об руку с какой-то девицей в подвенечном уборе, то спешно удалялся по длинному коридору, а я, как ни старалась, не могла его догнать. Однако на Пасху родителям вновь пришло поздравительное письмо, с почтительной припиской для меня. Полк, в котором служил Nicolas Оленин, вскорости должен был выступить в лагери, а осенью, осенью…

Летом ни в какую Москву мы, разумеется, не поехали. Война не затронула Вологду, однако местные дворяне спешным порядком вступали в ополчение. Ополченцев оказалось столько, что пришлось даже отменить грядущие выборы в дворянское собрание — некого было выбирать. Тоскливо было всем. Батюшка либо мыкался по дому, сетуя на вынужденное безделье, либо просиживал целыми днями со сверстниками в собрании, вспоминая молодость. Матушка усадила всех девушек вязать чулки и шарфы и почти не отпускала от себя нас, дочерей. Мои братья, включая младшего, семнадцатилетнего Александра, где-то стояли со своими полками… В сентябре пришло письмо из Петербурга, от Елизаветы Марковны.

Nicolas Оленин погиб второго сентября под Бородином.

В мае мы получили второй удар: брат Саша погиб в бою при Лютцене.

Я надела траур по брату. На самом деле я носила его по обоим — по Сашеньке и по Nicolas Оленину, просто никому не говорила об этом, ведь носить траур по Nicolas мне бы не позволили. Родители всё понимали, конечно, но молчали. Однако минуло полгода, затем год — я не снимала траура, и старшие заволновались. «Это, Вера, уже становится смешно», — вырвалось как-то у отца, когда я в очередной раз отказалась ехать в гости.

Матушка тогда встревожилась не на шутку: у ней закралась страшная мысль, что дочь не просто так носит траур по молодому человеку, с которым даже не была помолвлена. Она попыталась аккуратно выведать у меня, «не было ли чего», но получила такой гневный отпор, что немедля успокоилась. За мою честь она, во всяком случае, перестала тревожиться, хотя, само собой разумеется, в вологодских гостиных шушукались о моих чудачествах. Через сестриц, иногда вопреки моему желанию, доходили до меня разные слухи. Одни говорили, что не иначе как у меня был в армии сердечный друг, и делали даже некоторые предположения. Другие высказывались в том духе, что Вера Алексеевна — девица романического склада, склонная к фантазиям, к тому же еще и на возрасте… Но о ком, в самом деле, не сплетничают губернские львицы?