Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
— Да он знает, что ты живешь… А зачем ты живешь?
— А? Дань?
— Хуй его знает, трудняг ответить…
Вечером, когда я по обыкновению курил и читал в умывальне, ко мне подошел Рудик:
— Ты меня когда запишешь, как я сказал?
— Все, что надо, я уже записал.
— Ну ты так мелко пишешь, как я могу читать…
Курит в уголочке Жорик Сарсенбаев, ну-ка у него:
— Жорик, зачем ты живешь?
Хачик:
— Ну зачем ты живешь — вопрос этот, нах. Я ответил уже, давай ты.
— Как зачем?
Хачик:
— Хуй поймешь, да? Интересный вопрос. Думай-думай.
— Ну подожди, Хачик.
Чешет пузо Жорик, улыбается:
— Ты че, хочешь написать, че ли?! Ну если б ты спрашивал, зачем я призывался в армию, я б сказал… Родился и живу, а зачем я родился?..
Хачик:
— Ну тогда этот вопрос задавай отцу, нах, зачем ты родился… А он тебя спрашивает, зачем ты живешь?..
— Ну что, Жорик, не знаешь?
— Ну чтоб отца продолжать, отец седьмой, а я уже восьмой… Казахи, они разделяются, как три рода. У казахов старший, младший и средний, вот я старший род — «джу» по-нашему… Вот так.
— Значит, ты живешь, чтобы продолжать своего отца, да?
— Ну!.. Всё, я могу идти?!
— Спасибо, Жора.
Улыбается, уходит…
Дневальный щеткой гоняет воду по полу. Я сижу на подоконнике — ноги на батарее. В затылок дует из фортки.
Ночь.
Дневальный свистит и напевает себе в ритм:
— «Вся-а земля-a теплом согрета-а!..»
И взбудораженно сопит.
Ночь окатила…
Муравьи бегают, бегают по телу…
07.04.81.
Из писем к Александре Толстой: «…я нашел простую, старую вещь, но которую я знаю так, как никто не знает, я нашел, что есть бессмертие, что есть любовь и что жить надо для другого, для того, чтобы быть счастливым вечно…»
Из Шкловского: «Небо пусто. Мир цветет, как липа, он ясен, желанен, но жить в нем нельзя. В нем умерла правда, и это показал первым в мировой литературе Толстой».
Небо громадное и лиловое — прекрасно лиловое.
Грачи собираются в стаи.
Асфальт усеян черными точками — от первых капель.
Большая упала на руку,
медленная.
Птицы озаботились,
как мы перед тревогой.
Вот всё.
Неужели гроза
Первая?
Нет тишины:
сырой сильный ветер
И раздраженные деревья.
Лариска вылезла на крыльцо, побродила, постояла,
Понюхала воздух,
Убежала обратно.
А туча расползается над миром, не спешит, тщательно заполоняет все просветы.
Опять выбежала Лариска,
боязливо ступила с крыльца на асфальт,
уселась, ждёт.
Сейчас опять подрался… с Адиловым.
Вот как было дело. Бытовка. Готовимся к наряду. Адилов — дневальный «на тумбочке».
Адилов:
— Афонов, давай письма.
Я:
— Сереж, они у Быкова, у Быкова письма.
— Ты чего мешаешься, я у Афонова спрашиваю?!
— Я тебе говорил, письма у Быкова.
Адилов уже безумен. Тычет рукой в лицо:
— Что ты — каждой бочке затычка! (Кричит.) Афонов, давай письма!
— Ну нет у него писем, понимаешь ты!
Впивается в горло:
— Я тебя задушу!
Он душит меня. Я — его.
Бессвязные крики.
Все вокруг, мешая друг другу, лезут между нами, пытаются отцепить друг от друга.
Искаженное злобой его лицо.
И глаза, глаза — две коричневые пиявки!
Я его ненавижу сейчас — он ненавидит меня.
Шапка на полу, он по шапке ногой, шапка его.
— Никита, Никита, подожди! Никита, успокойся, Никита.
Я лезу к его горлу:
— Мразь!
— Я тебя задушу, сынок…
Все, разняли… Все.
Уж хочется что-то сказать последнее, хлесткое, сшибающее, разрубающее.
— Это конец, Адилов, учти, для меня это конец все — нету больше ничего между нами. Все!
Ночью дежурил, читать не мог — то спал в ленкомнате за партой, то пытался курить… Отвратительно — вдруг состояние полного безнадежия, бессмысленно все. Реальность права — это хоть есть, вот оно!
А я все мечтаю. Утром просветлело… сила! Свежо.
Утро 08.04.81.
В умывальне курим. Прапорщик Ракитянский:
— Это ж закономерно, почему он им отдавал все — вел с ними, как положено с крестьянами… Крепкое он захуячил «Воскресение», подожди, это он не про себя писал, за Нехлюдова он не себя выдавал?
— Не-е-ет.
— Ну вот, я тоже подумал. А может, в молодости, я так подумал, тоже может ведь совершиться такая хуйня, но с другой стороны, чтоб он таким делом подзанялся. В пятьдесят лет курить бросил — да-а! Ебтить, «Война и мир» написал, это ж сколько книг, это ж надо знать всю политику, всех князей, дух этот, это ж голова!