Корсары султана. Священная война, религия, пиратство и рабство в османском Средиземноморье, 1500-1700 гг. [litres]

Альберто Тененти подробно изучил убытки, наносимые корсарством, исходя из того, что в ущербе повинны не только мусульманские пираты. По его подсчетам, в 1592–1609 годах к корсарам попало 250–300 венецианских кораблей. Но если подумать, что за тот же период утонуло 360 судов, станет понятно, что это не так уж много[1508]. Если же это число (250–300 кораблей, захваченных за восемь лет) сопоставить с числом судов, которые, согласно Броделю, ежегодно входили в венецианский порт (700–800 кораблей), то получится, что всего 2 % из них стали добычей пиратов[1509]. Панзак, разделив количество судов, выходящих из Марселя, на число французских кораблей, попавших в руки корсаров, получил похожие цифры: для 1610-х годов – 2,6 %, а для 1630-х – 2,7 %[1510].

Возможно, корсарство и не останавливало торговлю, но делало ее дороже. Даже указанных крохотных процентов было достаточно для того, чтобы товары возрастали в цене, а прибыль падала. Более чем в два раза повысились и процентные ставки на страхование товаров, порой доходя до половины их стоимости[1511]. Если прибавить еще и затраты на транспортировку, охранные корабли и портовые налоги, то получится, что товары возрастали в цене на 85 %[1512]. На таком фоне венецианским инвесторам оставалось лишь отказаться и от моря, и от торговли[1513], «предавая» тем самым буржуазию[1514].

Впрочем, торговля в любом случае продолжалась, несмотря на смену собственников; и те, кто говорил, что корсарство, грозя определенному региону, все же не могло изменить ни хода торговли, ни характера торговых сетей, оказались правы[1515]. Достаточно того, что пиратство не могло особо повлиять на жизнь Венеции. И неверный перевод названия книги Тененти[1516] не должен вводить нас в заблуждение. Ее автор на самом деле не считает пиратство одной из «главных причин» упадка Венецианской республики. По его мнению, оно всего лишь усиливало отрицательные воздействия «длительных» изменений – Великих географических открытий или роста Османской империи[1517].

Конечно же, проблема имеет и социальный аспект. Нападения на прибрежные области влекли значительные демографические последствия. Роберт Дэвис упоминает о 1 250 000 рабов, попавших в Магриб из Европы[1518]. Число крайне преувеличено[1519], но серьезность положения налицо. Вряд ли эти потери создавали какие-либо проблемы с рабочей силой для экономики региона, где множество крестьян не имело земли, а население прирастало. Но невозможно пренебречь и потрясениями местного порядка. Данные Миреллы Мафричи покажут масштаб катастрофы. С 1538 по 1583 год население Сан-Лучидо (Калабрия), откуда Барбарос вывез в рабство 3 000 человек, сократилось с 300 домов (fuoco)[1520] до 60 (на 80 %). Опять-таки во Вьесте из 485 дворов в 1554 году уже в 1561 году осталось 139 (70 % потерь). В Манфредонии из 700 домов на 1595 год к 1683 году уцелело всего 387 (44 % потеряно), из которых 82 пребывали в крайней нужде и бедности[1521]. Попытки властей вмешаться просто обличали их беспомощность или же обрекали ломать головы над сумасшедшими проектами по принудительному заселению. Карл V даже думал перевезти все население Менорки на Майорку, когда Барбарос, сбежавший из Туниса, разграбил ради мести Маон[1522]. Однако все это были просто пустые слова, и никто не мог помешать пиратам. Мы ведь уже говорили о том, как летом 1566 года шесть тысяч корсаров, высадившись во Франкавилле, зашли на сто километров в глубь материка и опустошили деревни и городки на территории в 1300 квадратных километров?[1523]