Эразм Роттердамский Стихотворения. Иоанн Секунд Поцелуи

Что за дерзостный вихрь и величайший столь Нежданно трепет все потряс? Страх немалый наш ум полнит тревогою И бледность заливает лик. Феб едва лишь достиг неба срединного, Девятый проходя предел,[111] И мрачнее ночей зимних уж черная Закрыла звезды пелена. Задрожала земля в вихре чудовищном 10 И скалы сами рушатся.[112] Виснет тяжким горбом неба громадина И книзу вся склоняется. И откуда такой ночи невиданной Свалился ужас на землю? Не погибла бы лишь в страхе природа, коль Законы все нарушены, Лишь громаду бы всю не уничтожили, Распавшись, связи вещные; Лишь бы мрак не сгубил неба сияние, 20 Земные руша крепости. Не окутал бы все черною теменью И не нарушил смену дня, Мрачный Тартар не слил все сотворенное С лишенным формы сумраком. Коль в темнице своей тени умерших день Теперь земной увидели б, Ни остатка, поверь, этой махины всей День не увидит завтрашний.[113] Грех такой воспрети, о высочайший бог, Создатель неба вышнего. Всепобедная пусть доблесть спасет сей труд, Его десницей созданный. Что же хуже еще в бедах таких себе Смятенный ум предчувствует? Вот, уж сбившись с пути, ряд непостижный звезд Ночь эту раньше требует. Став виновницей вдруг, Феба негаданно Собой закрыла братнин свет.[114] Так сюда же, сюда, сколько есть в Греции, 40 В стране Халдеев[115] сколько есть Тех, кто неба круги разные смог постичь, Звезд ход и возвращение, И тот месячный путь, коим идет луна, — Предстаньте же, не мешкайте. Осветите эфир и научите, как Какие звезды кружатся, Покажите исток ночи неведомой, Коль он постигнут может быть. Горе людям земли, рыбам и зверям, — всем, Кто этим небом заперты, Горе, горе вдвойне злобный готовит рок Своей жестокой волею. Вскоре сгибнет земля, тяжестью сдавлена Небес, что сверху рушатся. Ночь и ужас вдвоем лишь одного хотят: Века кричат, погибельны, И, распавшись, звенят скрепы исконные, Какими все стянул сам Бог. И луна, — широка, — не закрывает дня, 60 Замедлив светоч солнечный, Кто, уж ныне полна, теням неведомым Свет изливает розовый. Слушай! гулом каким сонм огласился весь, Какой в толпе великий страх? Трепет мощный какой беглых объял толпу? И что за страх у гибнущих? О невидящий гнев, ярость бесстыдная! О ты, народа страшный грех! Вот неверная чернь, бога дерзнув сгубить, Горит слепою яростью: Кто и небо, и твердь создал, кто — море, — все Своей рукой могучею, Тот, к кресту пригвожден телом истерзанным, Белеет смертной бледностью. Жизнь убийство снесла, мертвая уж сама! Зашло то солнце правое. И не все ли скорбит, новый увидя грех, Толпою злой содеянный, И творцу своему богу сочувствует, Отца уже лишенное? Оттого, оттого небу день пагубный Внезапно полный мрак принес. И, зажата с краев, оцепенела вдруг Орбита Феба зоркого. Свет свой скрыла она тучею черною, Чтоб тех не зреть погибелей. И земля, не снеся тяжкого бремени, Дрожит до самых недр своих; Ах, как все, что ни есть в царстве безжизненном, Все за царем пошло своим. Но что б ни было то, то не касается Всех, о Христе стенающих. Он отнюдь не пришел, чтобы разрушить все, — Но укрепить ослабшее. Ждет отмщенье судьи, племя слепых, тебя, Кто и скалы бесчувственней: Содрогнулся сам Феб, это покрывший зло, Твердь ощутила хладная, Ты же, племя слепых, нагло не ведаешь, 100 Какого бога губишь ты.