Мужество любви [Автобиографический роман]

Эшелон выгружен.

До определения на жительство устроили одних, с детьми, в станционной комнате матери и ребенка (в их числе и Пенкиных), других — в эвакопунктах, вузовских общежитиях. Я, Вера и Мария Яковлевна «осели» в зале ожидания речного вокзала, на широких со спинками деревянных диванах. На мне — залатанные брюки, заштопанная сорочка и похожие на отбивные котлеты (плохо поджаренные!) брезентовые туфли. С Камы дует резкий ветер, врывается в раскрытые настежь вокзальные двери: холодновато в моей экипировке!

Заленский и Пенкин направились в обком партии.

Часам к двенадцати на речной вокзал принесся Миша.

— Уже распределили членов и кандидатов партии! — выпалил он. — Заленский остается в Перми заведовать, как и в Сталинграде, орготделом обкома. Товарищ Гусаров связался по телефону с ЦК партии, и ему сказали, чтобы «командиры эшелона» до особого указания оставались в области. В Сталинграде — уличные бои… Я с семьей командируюсь в глубинку, в районный центр Частые. Через час выезжаем. Буду там заместителем заведующего отделом пропаганды райкома и одновременно завпарткабинетом. Тебя, Борис, вызовут завтра. Смотри, как бы не очутились вместе, вот здорово будет!.. Между прочим, нашу «Крепость» взял читать секретарь по пропаганде Жуков, заинтересовался. Если не попадешь в Частые, сообщи, пожалуйста, адрес: где ты, что и как?

Пенкин попрощался с нами, в мгновение ока исчез.

Обещанного утром вызова не последовало.

— Может, о тебе… ты же беспартийный… забыли? — осторожно заметила Вера. — Или там столько понаехало…

— Нельзя же всех сразу! — резонно сказала Марка Яковлевна. — Нужно терпение.

— Я не намерен сидеть у Камы и ждать «ямы», — нервничал я. — Если Пенкина послали в глухомань, то меня и вовсе к черту на кулички!.. Только назад, только в «Сталинградскую правду»!.. А вас устроят. Есть директива Центра о сталинградцах и ленинградцах…

— Ты дал бы телеграмму Ване, — подсказала Вера.

— Правильно!

В июле 1942 года через Сталинград проезжали моя родная сестра Ольга с тремя маленькими дочками и мужем Иваном Марковичем Кратенко — управляющим трестом Ворошиловуголь. Остановились на одну ночь у нас на квартире. А на другой день, вместе с остальными командирами всесоюзной кочегарки, оккупированной фашистами, уехали автомашинами на восток. «Имей в виду: если какая беда, то Веру и Марию Яковлевну мы не оставим. Телеграфируй в Новосибирск. Я получил назначение в Кузбасс», — сказал Иван Маркович.

Я послал в Новосибирск телеграмму молнию.

Ждал до позднего вечера ответа. Напрасно.

Послал вторую депешу.

Пришел на речной вокзал расстроенным.

— Что зря волнуешься? — успокаивала Мария Яковлевна. — Война! «Молния» может дня два, а то и больше, «сверкать».

Утром — опять на телеграф. Никакого ответа. Возвратился снова на речной. «Родственнички называются!» — ворчал я.

— Может, с ними что случилось? — забеспокоилась Вера.

Пришел Заленский.