Мужество любви [Автобиографический роман]

Сотрудников в «Уральской кочегарке» пятеро, не считая заместителя редактора Хохрякова — человека молодого, с поразительно тонкой талией, туго перехваченной армейским поясом, и курносого мальчика-курьера, прозванного Воробушком.

На второй же день моей работы Хохряков откровенно заговорил о редакторе:

— Петр Михайлович — милейший человек, из шахтерской семьи, коммунист с двадцать третьего года. Журналистский путь начал с многотиражки, а с тридцать седьмого — редактирует нашу газету. Но вот горе: съедает его проклятая чахотка! День — в редакции, день — в постели, лежит и мрачно сетует на свою злосчастную долю. Иногда ношу ему домой на подпись полосы… Ложиться в стационар не хочет. Належусь, говорит, в гробу… В общем-то, дела у него прискорбные. Ломаем головы, чем бы помочь? И можно ли помочь?

Помолчав, Хохряков спросил:

— Слыхал, пишете фельетоны?

— Рожавина выдала?

— Она ничего о вас не утаила. И про ваши пьесы сказала… Наша газета давно не публиковала ни одного собственного фельетона. Вот бы вы…

— Попробую, Михаил Иванович.

— Пожалуйста!.. Хорошо бы антифашистский.

Наутро я передал Хохрякову фельетон. Прочитав его, Михаил Иванович заметил:

— Точно сказано: «Хищник разинул пасть. Советский боец бросает в нее бомбы, пули, гранаты. Досыта кормит! Поддавай и ты, кизеловский шахтер, воин трудового фронта!..» Правильно связать тему с горняками. Спасибо!.. Сдавайте в набор.

Тесное соприкосновение с жизнью героического тыла! Пережитая сталинградская трагедия как бы послужила началом моего внутреннего обновления. Я не чувствовал себя на Урале изолированным от войны, нет! Фронт и тыл слились в моем сознании воедино. С головой окунулся в работу.

Вместе с Хохряковым и сыном Марии Васильевны — долговязым и туберкулезным юношей Андреем Рябоклячем (он под своими заметками и статьями подписывался «А. Карпов», считая свою фамилию неблагозвучной), мы пошли на первый слет стахановцев Кизеловского угольного бассейна.

По дороге Андрей рассказывал:

— Не один раз я надевал брезентовую робу, горняцкий шлем и спускался в забои. Они тесные, что тебе окопы! Да еще полутемные. А штреки — длинные-длинные, это как поле битвы. С каким же остервенением рубят шахтеры уголь, ух-х! — Он стиснул кулаки. — Будто в атаку бросаются. Есть такие, что сутками не вылезают на свет божий, как бы прикипают к перфораторам. Да оно и есть настоящее сражение, производственное. Прислушаешься: дрожащая металлическая дробь молотков похожа на пулеметную стрельбу, гром перфораторов — на орудийный грохот. Забойщикам вроде грезится, что за угольным пластом притаилась победа. Ее нужно достать. И достают! Не сосчитать, сколько шахтеров перевыполняют суточные задания!.. Разрушения на земле и созидание под землей! Такую мысль я провел в одном своем очерке. В горкоме похвалили…