Письма с Первой мировой (1914–1917)
- Автор: Краузе Фридрих Оскарович, Краузе Оскар Фридрихович
- Год: 2017
- Язык: русский
- Год: Нестор-История
- ISBN: 978-5-4469-0168-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Письма с Первой мировой (1914–1917)». Краткое содержание книги:
Сегодня я ездил с отрядом за 10 верст отсюда Ездил верхом на другой, большой лошади. Почему-то сегодня от езды получил большое удовольствие. Хорошо было возвращаться полями и лесом в темноте, при свежем ветерке. И сердце не шалит. Целую.
* Цензурой вымарано неполных 6 строк.
28.
М[изоч], 5-го сентября 1915 г.
И сегодня день без писем… Всё еще так медленно разбирается почта. Поскорей бы, поскорей! Ведь последнее письмо от тебя от 16-го августа, а сегодня уже 5-е сентября!
Позвали меня сегодня как специалиста в Бессарабский госпиталь, посмотреть, нельзя ли вынуть трубку у трахеотомированной девочки. Трубка лежит уже с неделю, t° – N, общее состояние прекрасное. Я, конечно, решил канюлю (трубку. —
Сост.) вынуть. Результат получился хороший, сразу же ребенок стал дышать нормально, вполне свободно. Как приятно все-таки иметь дело с хорошо знакомой, привычной специальностью. Я сразу почувствовал себя на своем месте.
Сделал ряд снимков в парке фольварка. Ходил там с Барченковым, с которым мы всё больше сходимся. Он человек немного язвительный и саркастический, плешивой своей физиономией напоминает мне несколько лесного фавна, но высокообразованный и хорошо воспитанный, интересный собеседник. Во многом мы с ним не сходимся, но его суждения – это не банальные фразы толпы, это продуманное, основанное на знаниях мнение. Его сарказм мне не мешает, я отвечаю тем же.
Ко всему прочему, он москвич, кончил Московский университет в 12-м году. Общих точек соприкосновения и воспоминаний достаточно. Он ординатором в нервной клинике у Статкевича. Думает после войны бросить всё и уйти в провинцию – думает, но не решается. Так что и в этой сфере у нас нечто общее. Сегодня он долго сидел у меня. Мы болтали о том о сем. Я ему, конечно, рассказывал о тебе, ведь я не могу без того, чтобы не похвастаться своей женой перед новыми, стоящими этого знакомыми!
Матвеев тоже очень интеллигентный и хороший человек. Он мне нравится, и я чувствую себя с ним очень легко и хорошо, в особенности, когда он начинает говорить о своей жене, и я могу говорить о своей! Вот Барченков о своей не говорит почему-то, зато говорит о ребенке, о чем любит говорить и Матвеев. Тут мне пока приходится молчать… Ну что ж! Придет время, и мы будем хвастаться успехами своей Ирины и своего Бори! Еще немножечко!
Последние дни дела нашего корпуса идут успешно. Поговаривают о скором переходе нашего штаба вперед, вероятно, опять в Д[убно]. Жаль бросать здешний симпатичный уголок.
Завтра мне придется поехать в интендантство, за 20 верст отсюда. Там поблизости и почта. Кстати, справлюсь и у них. Погода портится, дует сильнейший холодный ветер, набегают дождевые тучи. Наступает опять осень. Лето прошло как-то незаметно. Осталась в памяти чудная весна, великолепный наш май… Затем в отношении погоды что-то неопределенное, под поверхностью сознания, а вот теперь осень.
А мы всё воюем, воюем… «А он всё просрачивает и просрачивает»… Помнишь эту цитату из Кони?..
Моя милая Шурочка, не теряй мужества, высоко держи голову и надейся, как это делает твой
Ежик.
29.
М[изоч], 6-го сентября 1915 г.
Ура, ура, ура!!! Получил от тебя сегодня целых шесть писем!!! Вот когда они понемногу собираются! Так удачно съездил сегодня на почту. Уж и погода была! Насилу доехал: такой сильный холодный ветер, грязь, полосами дождь. Но теперь не обидно, – было бы обидно не получить ничего, напрасно мерзнуть. Письма от 11-го, 17-го, 19-го веч[ернее], 23-го и 24-го. Теперь у меня все твои письма от 7-го до 24-го августа. Не получены еще от 4-го, 5-го и 6-го августа, а также все написанные после 24-го.
По дороге, когда можно было, я читал сегодня «Русск[ие] ведомости]» от 11-го августа. Мне там показалось интересной статья Лурье[307], и я даже думал послать тебе эту статью. И вот я получаю сегодня же твое письмо, где ты упоминаешь сама об этой же статье… Как это хорошо! Я люблю такие «случайные» совпадения, которые, в сущности, совсем не случайны. Жаль только, что ты раньше пропускала Лурье[308]. Он мне дал больше для правильной оценки всего того, что совершается, чем все прекрасные передовицы вместе взятые. Он дает факты, а они иной раз очень красноречивы!
Шурочка милая моя, ты пишешь мне, чтобы я продумал хорошенько, что тебе делать по окончании стажа[309]. Милая, я думал об этом неоднократно. И вот мое мнение: мне кажется, что тебе надо будет в январе уйти из Морозовки, вероятно, окончательно. Она тебя не удовлетворяет. Ты постоянно будешь с ней воевать, а эта война действует на тебя удручающе. Мира у вас с Алексеевым нет и не будет, бывает только перемирие, а этого недостаточно для длительной совместной работы. Лучше разойтись.
307
Лурье М. Война и движение населения в Германии (От нашего корреспондента) // Русские ведомости. 1915. 11 авг., № 184. С. 5. По-видимому, статья привлекла внимание молодой пары сведениями о брачности и мерах поощрения деторождения в Германии.
308
Лурье Михаил Александрович (1888–1932), социал-демократ, политэмигрант, в советское время стал видным экономистом и хозяйственным деятелем.
309
Подходил к концу срок ассистентства Ал. Ив. в Морозовской больнице. Служба в этой больнице не удовлетворяла ее. 24 августа 1915 г. она писала: «Сегодня я твердо решила служить здесь только до января – так что-то всё это надоело: бесцельная трата времени со старшими врачами, дежурства. Хочется скорее вздохнуть полной грудью, выйти из всей этой ненужной опеки. Вчера в таких симпатичных красках обрисовала деятельность земского врача одна из коллег-гостей. Или, может быть, я опять начинаю уставать. Ведь сейчас приходится мне работать в отделении по 7–8—9 часов. Правда, конечно, много сейчас [такой] необязательной работы, как бактериологические исследования, но ведь без них дизентерия безнадежно однообразна. А главное – отчаянный материал: везут накануне или за два дня до смерти. Ну, скажи, что тут, кроме канцелярии, делать? На меня этот материал действует самым угнетающим образом». Установившиеся в больнице порядки вызывали у нее ассоциации с политической системой государства: «Холодно, идет дождь. Осень, слякоть. И такая же слякоть стояла на душе. Хочется сбросить с себя гнет, хочется вздохнуть свободной грудью и бежать, бежать без оглядки туда, где есть свободный дух и справедливость… Я не знаю, почему, Ежик, но когда сгущаются тучи на политическом горизонте, мне становится душно и больно в Морозовской больнице. Я отчетливо вижу здесь тоже централизацию власти и давление на личность. Разве с нами считаются, разве выслушивают наше мнение, разве, наконец, дают нам право решить некоторые вопросы чисто товарищеским образом? Нет и нет… Вот не далее как вчера расширили сомнительную терапию на 25 человек и выселили из комнат сестер и нянь. Почему нельзя поговорить, предупредить? И так хочется, страстно хочется работать в таком учреждении, где всё бы покоилось на свободном сознании долга, взаимном доверии и уважении» (9 сентября). Ее не устраивал «абсолютизм» Алексеева, положение «ассистента-затычки», выполнявшего не только обязанности врача, но и препаратора, фельдшерицы (19 августа, 20 сентября). Вместе с тем она признавала: «Работа с директором идет довольно мирно. Вчера только был сильный разнос сестер 2-й терапии. Там действительно возмутительный персонал. Меня поражает его участие и трогательная забота о беженцах. Прямо он становится неузнаваемым» (17 сентября).