Письма с Первой мировой (1914–1917)

Если бы мы были вместе, ты бы примирилась со своей работой, с ограниченной своей инициативой, – также нет. Так тебе всегда будет казаться, что Морозовка тебя давит, что она причина всех зол. Конечно, это правда, это так и есть, но все-таки не в такой уж степени. Тебе теперь необходима перемена работы и условий ее, как воздух, иначе ты задохнешься, всё равно не дотерпишь.

Лучше всего тебе взяться за то же, за что взялась Вера Михайловна: уйти в один из союзов (Земский союз или Союз городов. – Сост.) и работать на широком поприще общественной помощи. И эта работа принесет тебе немало разочарований, и тут многое не пойдет так, как тебе хочется, но все-таки это не то, что сидеть в Москве и заниматься в наше исключительное время обычным будничным делом, хотя и любимым. Настанут дни и для этой работы. Сейчас же она тебя удовлетворить не может, – пожалуй, даже не должна!

Итак, Шурочка, мое благословение ты имеешь. Я думаю, что возможно будет устроиться как-нибудь не только на наш фронт, но даже в нашу или около нашей армии[310]. Правда, и тогда едва ли возможно будет рассчитывать на совместную работу (разве только исключительное счастье), но все-таки можно надеяться, что удастся увидеться хоть на миг, на маленький миг… Уж и это кое-что да стоит! Тебе же, Шурочка, большой поддержкой будет и то, что мы с тобой будем работать приблизительно на одном и том же поприще.

Теперь, если заглядывать еще дальше, будущность наша рисуется мне так: после войны мы с тобой накопим малую толику d‘argent[311], – ведь будет же это когда-нибудь! Я пойду оканчивать стаж в Морозовке (ведь надо же мне хоть немного познакомиться и с детской общей терапией!), а ты снимешь для нас обоих где-нибудь поблизости уютную квартирку, которую мы и обставим по нашему вкусу.