Французский абсолютизм в первой трети XVII века

Для Лавьевиля создалась очень благоприятная ситуация. Ни знать, ни Брюлары не были ему опасны. О Ришелье король по-прежнему не хотел и слышать.[508] Режим экономии импонировал Людовику XIII. Грубость сюринтенданта в отношении обиженных им вельмож и дворян также не была новостью при французском дворе; Сюлли отличался теми же качествами.

Среди хаоса враждебных интересов и хитроумнейших придворных интриг, имевших целью склонить к тем или иным действиям, не имея доверия ни к кому, даже к жене, матери и брату, Людовик XIII чувствовал себя чужим и неприкаянным. Он старался как можно больше времени проводить вне Лувра, на охоте или в загородных уединенных дворцах. В создавшемся нелегком положении он не сделал грубых политических ошибок, не поддался энергичным настояниям папы и католического духовенства, требовавших немедленного возобновления войны с гугенотами; отверг не менее настойчивые требования Конде и знати начать открытую войну с Испанией и поддержал Лавьевиля в его финансовой политике.

Однако все эти действия были мерами пассивными. Они обличали наличие у короля известного политического чутья и боязни рискованных актов, но не более.

Отставка Брюларов явилась мерой такого же порядка.[509] Несомненно, что Лавьевиль приложил к ней руку, рассчитывая остаться единоличным министром; недаром современники называли его человеком «предприимчивым». В первый день 1624 г. от Силлери были потребованы печати (выше было сказано, что канцлера нельзя было сместить, но назначением нового хранителя печати можно было лишить его реальной власти). Ходили слухи, что король намерен дать печати какому-либо маловлиятельному лицу для того, чтобы тот целиком от него зависел. Слухи оправдались, ибо печати были даны почтенному сановнику д'Алигру, и король ему при этом сказал: «такова моя воля, и своим назначением вы никому не обязаны».[510]