Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

В своем дневнике Афиногенов однажды сравнил себя с «каменщиком на лесах, которому трудно понять смысл возводимого им здания и его архитектурную форму»[479]. Как рабочий-строитель он активно участвовал в возведении здания коммунизма. Более того, место писателя находилось на значительной высоте, что предоставляло ему возможность обзора, недоступную простым, ходящим по земле людям. И все же у него отсутствовало полное понимание замысла проекта, имевшееся только у архитектора — Сталина. Работа на лесах была опасна, потому что каждый неосторожный шаг, каждый промах в истолковании истории мог привести к смертельному падению. Тем не менее роль каменщика, одновременно возвышенная, четко очерченная и опасная, вдохновляла Афиногенова на протяжении всех 1930-х годов.

Проанализированные выше отрывки из дневника позволяют, пусть и в первом приближении, оценить саморазрушительную динамику коммунистического проекта, которая стала особенно очевидной во время Большого террора. Афиногенова никто не принуждал подчиниться законам истории, провозглашенным советскими вождями. Он сам активно создавал для себя «жизнь в истории» как высшую форму самореализации. И все же при советском строе даже идеальная субъективность, к которой стремился Афиногенов, не выходила за рамки объектного отношения со стороны Сталина, являвшегося абсолютным субъектом истории. Это объясняет, почему Афиногенов (как и другие коммунисты) соглашался с перспективой быть уничтоженным партией и оказаться на свалке истории: этот акт, казалось бы, чистого саморазрушения способствовал осуществлению исторических предначертаний, а стало быть, достижению основной цели, которой он — как субъект — посвятил всю свою жизнь.

Осенью 1937 года у Афиногенова стала нарастать уверенность, что скоро он будет вновь принят в советский коллектив. С его точки зрения, празднование двадцатой годовщины революции 7 ноября и выборы в Верховный Совет в начале декабря стали порогом перехода к новому социалистическому обществу. Он надеялся, что чистки достигнут своего логического завершения в конце 1937 года, когда возникнет новый политический строй, в котором будет действовать новое поколение «чистых» советских людей и который освободится от нечистоты прошлого. Афиногенов верил, что и он — благодаря самоочистительным усилиям — станет в этот строй. Но в конечном счете только «честная [литературная] работа» для страны обеспечит ему возвращение в советское общество, а не «письма, протесты, жалобы… Ими ничего не поделаешь — их было слишком много, этих жалоб и писем». Чтобы стать оправданной, полезной, писательская работа должна отбросить описательную модальность и нацелиться на преобразование. Этого не могли сделать жалобы и протесты, которые он сочинял после исключения из партии и в которых твердил о несправедливостях или ошибках, допущенных в его деле, обращаясь, таким образом, лишь к статичному ощущению собственного Я. Единственным приемлемым способом рассказать о себе было повествование о своем преобразовании и обновлении[480].