Византия в эпоху иконоборчества

Затем, при Михаиле I Рангаве, в 812 г., вследствие военных и политических перипетий, признание Карла императором со стороны Константинополя состоялось, но, конечно, без закрепления за ним каких-либо прав на трон Римских царей. Иными словами, был признан императорский статус Карла, но без приложения его к каким-либо политическим реалиям. Более того, когда были живы его сыновья Карл и Пипин, сам Карл Великий в соответствии с древними франкскими традициями предполагал раздел королевства между ними, но не поднимал речь об императорском титуле — это было его сугубо личным правом, и оно не подлежало передаче по наследству[475].

Гипотетически факт одновременного существования двух императоров — на Западе и Востоке дарил некоторые перспективы идее воссоздания Священной Римской империи, как это было в старину. Пожалуй, этот исход был наиболее желанен для жителей Рима и Италии, у которых стремление жить под единой властью и в одной Церкви все еще оставалось заветной мечтой. После того как политический центр Римской империи переместился в Константинополь и Запад остался один на один с многочисленными врагами, а затем едва не был порабощен дикими лангобардами, всем хотелось законной и крепкой власти христианского императора[476].

Однако, объективно рассуждая, при всем желании заинтересованных лиц такая «теоретическая» возможность едва ли могла быть реализована. Во времена св. Константина Великого, Аркадия и св. Феодосия Младшего Римская империя подчинялась единой власти двух соимператоров, а Кафолическая Церковь при всех обрядовых различиях, ересях и догматических спорах не мыслила своего существования в виде обособленных церковных общин. Кроме того, общепризнанные прерогативы императора, полновластного правителя Римского государства и главы церковного управления, не позволяли отдельным архиереям материализовать свои амбиции на главенство в Кафолической Церкви.

Теперь же все было иначе. Политические и стратегические интересы Римского епископа уже давно не удовлетворялись той ролью в Кафолической Церкви, которую ему определяли в Константинополе. К тому же некогда вступив в союз с Пипином и Карлом, предав Византийского императора и присвоив себе царские прерогативы, папа волей-неволей связал свою судьбу с франками и оказался от них зависим. Теперь он объективно был вынужден подстраиваться под их интересы или, в крайнем случае, корректировать собственные планы под Франкского короля, что, впрочем, не означало прекращения творческого поиска, преследующего своей целью формирование такой политической конструкции, которая максимально учитывала бы интересы апостолика.

В сознании понтификов классическая имперская идея получила существенную интерпретацию. В контексте своих прежних амбиций, но с учетом политических реалий, папы сформулировали идею Рима как вечного города, наполненного славой апостола Петра и его преемников, являвшегося потому достоянием всего человечества, а не конкретного государства.