Византия в эпоху иконоборчества

При этом возникала удивительная диалектика, создающая неразрешимые для Римских пап задачи. В значительной степени авторитет и сама легитимность власти императора Западной Римской империи зависели от понтифика. Но здесь присутствовал двухсторонний интерес и взаимозависимость — безопасность Римского епископа и возможность получить те или иные территории в Италии в свою собственность зависели от умонастроений императора франков. Понтифику был нужен сильный правитель Запада — сильный, но послушный его воле. Однако такой правитель не имел ни малейшего шанса справиться со своевольными вассалами, готовыми ради собственного интереса растоптать ростки имперской государственности.

К тому же «просто» сильный правитель, как показал пример Карла Великого, не стеснялся копировать Византийских императоров и легко вторгался в компетенцию папы. А потому апостолики играли на противоречиях между франками и Константинополем, поочередно поощряя и давая небольшие авансы то одному, то другому властителю. Тем более что в духовном и церковном отношении они с византийцами были гораздо ближе друг к другу, чем к франкам. Столь неустойчивая конструкция оставляла много возможностей для маневров. Так возникала имперская конфедерация Запада, противопоставившая себя Византии[480].

Запад и Восток, находящиеся под властью двух разных императоров и тяготеющие к различным духовным центрам, начали постепенно отделяться друг от друга. Для Запада и самих пап давно уже стало аксиомой, что все Вселенские Соборы созваны властью Римского епископа, и их догматические определения получают силу только после утверждения папой: «Всякий, желающий узнать что-либо божественное и сокровенное, пусть прибегает к слову и учению сего наставника». Когда папа Лев III не согласился включать Filioque в Символ Веры, Карл Великий спросил его: «Не от тебя ли исходит повеление петь этот самый Символ в церкви?» — и папа, помешкав, ответил утвердительно[481].

А Константинополь пока еще жил «добрым» прошлым, недоумевая и по-своему понимая новые оттенки, звучавшие в посланиях Римского папы. Когда на VII Вселенском Соборе папа Адриан, нисколько не смущаясь, заявил, что Римская церковь является матерью и главой всех Церквей, эту реплику восприняли как обычное свидетельство, пусть даже и выраженное излишне категорично, духовного авторитета Рима в Кафолической Церкви[482].