Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

Короткое свободное время быстро пролетало за разговорами, наступало время обеда. Лежачим больным сиделки приносили еду в палаты, а ходячие выстраивались обычно во второй палате и пели хором молитву перед обедом: «Очи всех на тя, Господи, уповают, и Ты даешь нам пищу во благовремени. Не лиши нас и небесного нового царства», после чего отправлялись по лестнице наверх в столовую. Когда раненые кончали обедать и ложились отдыхать, мы шли обедать в столовую. Еда была всегда свежая и вкусная, та же, что и у раненых, меню я не помню, помню только, что часто подавали очень вкусный клюквенный кисель. После обеда опять разные текущие дела, бывали и перевязки, так как врачи не всегда могли приходить утром: они работали не только у нас, но и в других лазаретах.

Около пяти часов мы уходили, если не было каких-нибудь экстренных дел, оставалась только дежурная сестра и дежурный врач. Около шести часов ставили градусники, давали лекарства, потом ужин, и затем раненые ложились спать. Утром будили их рано, ставили градусники, убирали палаты, мыли полы. Сестре ужин приносили в дежурку. Сиделки уходили, оставались только две дежурные, по одной на палату. Когда я бывала дежурной, я приносила с собой какую-нибудь интересную книгу, после девяти часов мне приносили из дома провизию на ночь: бутылку сырого молока из Кривцова, каких-нибудь бутербродов или пирожков. Время от времени я проходила по палатам, редко требовалась моя помощь, обычно все спали и храпели на разные лады да кто-нибудь стонал во сне. Вернешься в дежурку, на лестнице тишина, внизу в вестибюле темно, только через окно падает свет от фонаря, горящего на улицах. Посмотришь в окно и видишь, как кружатся и несутся гонимые ветром снежинки. На улице холодно, а в палатах тепло. Днем раненые ходили в белых рубашках из бязи и в таких же кальсонах, халаты надевали только идя по лестнице в столовую. За чистотой белья на раненых и на постелях следили сиделки. Среди раненых у них были свои любимцы, которым они выбирали более новые и лучше подогнанные рубашки и кальсоны. Под утро особенно клонит ко сну, но скоро начинается лазаретный день, сиделки идут с ведрами и швабрами, моют всюду полы, около шести часов надо уже ставить градусники, их не так много, надо соблюдать очередность. Пришедшие дневные сиделки дают лежачим больным умываться. Опять звучит молитва, и раненые идут завтракать. В девять часов приходят сестры, можно идти домой.

Дома я почти никогда не ложилась отдыхать, а спать никогда не спала, сразу обступали интересы и заботы, ребятишки требовали внимания, свободный день надо было использовать для разговоров с Марией Маркеловной, да мало ли дела в семье, где трое маленьких детей и такой друг, как Мария Маркеловна. А на утро опять в лазарет, к моим раненым, многие из которых стали уже так хорошо знакомы, улучшение здоровья которых радует и веселит. Ближе всех раненых был мне Александр Михайлович Кривдин, он был земляком Алексея Евграфовича, жил недалеко от Павлова в деревни Мелики. С самого открытия лазарета он лежал там больше полугода. Он был запасной, воевавший еще в Японскую войну, получивший там Георгиевский крест. Теперь же он был ранен сначала в палец, ему оторвало первую фалангу; с этой раной он остался в строю, вторая была уже серьезной, открытой, сложный перелом ниже колена, на месте раны на передней части ноги была глубокая яма. За время пребывания в лазарете она постепенно заполнялась, он выписался еще на костылях, но потом дома, как он мне писал, уже ходил с палочкой. Узнав про своего земляка, отец захотел с ним поговорить и несколько раз навещал его в лазарете.