Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

Каких только представителей различных народностей нашего многонационального государства не было в нашем лазарете. Русские из самых разных мест европейской России; украинцы, белорусы, башкиры, татары, эстонцы, поляки, молдаване, казаки, сибиряки, жители городов и сел и самых глухих медвежьих углов. Никто из них никогда не сказал ни мне, ни другим ни одного грубого слова, отношения были самые хорошие, дружеские. Все ходячие больные стремились пойти в фотографию, послать свои карточки родным и знакомым. Поскольку они все считались на военной службе, то должны были подчиняться определенной дисциплине, на улицу они могли выходить только партиями в сопровождении сестры и под командой старшего по званию, который при встрече с офицером должен был командовать: «Смирно, равнение направо (налево)», и все должны были козырять начальству. Я тоже ходила с ними один раз в фотографию и снялась там с одним из них, другой раз я сопровождала одного солдата в церковь: он получил известие о смерти матери, и мы с ним служили в церкви панихиду. Сколько у меня хранится этих фотографий с надписью: «На память», сколько писем от выбывших из лазарета. Есть даже открытки из лагеря для военнопленных, куда я посылала посылки через общество Красного Креста.

Как проходили дни в лазарете? Придешь утром в девять часов, наденешь халат на серое холщевое фирменное платье, косынку и идешь в палаты. Посмотришь, кто как себя чувствует, раздашь прописанные лекарства. Часов в десять приходят врачи, и начинается обход. Каждого врача сопровождает сестра и записывает в блокнот: кого на перевязку, кому какие назначения. Я обычно ходила с доктором Аквилевой по второй палате, случалось ходить с Голубковой по первой. Обе они ни в какие разговоры с сестрами не пускались, с больными держались официально, никакой теплоты в их отношениях с солдатами не было. Конечно, я была слишком неопытным медиком, чтобы судить о том, который из наших хирургов был лучше, но все же мне больше нравилась работа Аквилевой. После обхода шли в перевязочную. Врачи и сестры тщательно мыли руки щетками и горячей водой с мылом. Входили назначенные на перевязку, лежачих больных санитары приносили на носилках и клали на два стола. У старшей сестры все готово: и материалы, и инструменты. Две сиделки, работающие при перевязочной, разрезают бинты и вату и бросают в специальные ведра. У врача на руках резиновые перчатки, он отрывисто командует: «Пинцет, зонд, турунду, шарик!» Когда перевязка кончена, наложена влажная или сухая повязка, сестры начинают бинтовать. Более легких больных, у которых раны заживают и не требуют специальной обработки, сестры перевязывают сами. Операции бывали редко. С одной из партий раненых поступил в лазарет небольшого роста безусый молоденький солдат, лет восемнадцати-девятнадцати, настоящий ребенок. У него была пулей ранена нога выше колена, рана была едва заметна. При ближайшем осмотре оказалось, что нога потеряла чувствительность, появились зловещие признаки, предшествующие гангрене. Необходимо было ампутировать ногу. Назначена была операция, делали ее Лев Савельич и Аквилева. Когда были разрезаны кожные покровы, мышцы и оголена кость, мне приказано было держать ее особыми щипцами в то время, как Лев Савельевич пилил ее острой ножовкой. Остался бедный Сережа Ставцов без ноги, но зато опасность гангрены миновала.