Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Простившись с Колей, я позавтракал с ним у лейтенанта Кригера и на почтовых переправился через Дунай. Не заезжая в штаб, поднявшись на гору, я мог подробно осмотреть всю местность нашей переправы и оценить все затруднения, которые должны были испытать храбрые войска наши при совершении славного подвига[533]. Вся местность правого берега Дуная к Систову до того пересечена оврагами, канавами и террасами садов, что надо удивляться, как войска наши, совершив даже отчасти незаметно переправу, могли овладеть, даже при слабом сопротивлении турок, этими природными препятствиями. Самое ведение дела переправы и трудное исполнение оной, поистине, составляют замечательные страницы в летописи военной истории нашей, которыми по справедливости может гордиться русская армия. С другой стороны, первая удача эта, может быть, имела влияние на то легкомыслие, с которым ведены были дальнейшие действия кампании, отразившейся столь гибельными последствиями и неудачами под Плевной.

Переменив лошадей в полуразрушенной, по всей вероятности, проходящими нашими войсками д[еревне] Царевке, я к 4 часам дня, по трудности дороги и изнурению лошадей, успел только приехать в Горный Студень. По пути обогнал я Финский стрелковый гвардейский батальон. Мусульманская часть Горного Студня совершенно разорена в уровень земли, уцелевшие же здания большею частью занимаются главной императорской квартирой. Конвой и часть даже штабных офицеров помещаются в палатках, в стороне же от селений расположены лазареты — интендантские и Красного Креста. Я остановился в палатке у флигель-адъютанта Н. И. Демидова и, наскоро переодевшись, поспешил до обеда явиться государю. Скромный дом, состоящий из трех комнат верхнего этажа, занимаемых государем, и нижнего, в котором помещался г[енерал] Адлерберг[534] и Милютин, ничем не разнился от прочих домов селения. Государь немедленно принял меня и, сердечно обняв, сказал, что он не ошибся, был уверен, что по первому зову его я приму назначение в армию, хотя и ниже должности генерал-губернатора, которую я занимал в Киеве. Я горячо благодарил государя за такое обо мне мнение, считая за честь в такое тяжкое время в каком бы то ни было звании принимать участие в великом, предстоящем нам, деле. А затем более 1/2 оставался я наедине с государем, и с тою обаятельною простотою, которую он в известных случаях умеет принимать, он подробно говорил мне о последних действиях, со слезами выражал все, что он испытал под Плевною, сознавая необходимость ожидать резервов для дальнейших действий и недостаточность тех средств, с которыми начата была кампания. Государь говорил мне, что с прибытием всей гвардии он надеется послать подкрепление наследнику[535] и тем вывести отряд его высочества из той пассивной роли, на которую он обречен обстоятельствами. И государь поручил мне даже передать это наследнику. Вообще впечатление, произведенное на меня государем, было, ежели могу выразиться, крайне трогательное. Он представлялся в глазах моих не державным повелителем, а человеком с самым мягким, чувствительным сердцем.