Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Подобная развязка «зеленого сюжета» дублируется динамикой и смысловой наполненностью белого цвета, второго по значению в рассказе. Характерно, что белый цвет в «Аглае» совершенно лишен семантики святости. Он, во-первых, символизирует «некраску», то есть то, что предшествует слову, началу, яркому многоцветию мира. Отсюда весьма показательна смысловая перекличка деталей – «беленького личика» героини, так и оставшейся, по мнению автора, в преддверии настоящей жизни, и «белого платка», которым странник-оригинал завязал свои «жадные да острые» глаза, чтобы «сократить» свое «редкостное и пронзительное» «телесное зрение». Во-вторых, это цвет холода и смерти. В диковинном «снежном» сне Аглаи, в котором она летела «по белому полю» под «слепящим ледяным солнцем» за горностаем, белым царским зверьком, белый цвет уже таит в своей непостижимой немоте и невысказанности какую-то страшную угрозу. А в самом «лесном» и ярком цветовом эпизоде рассказа он не только вплотную придвинут к зеленому, обернувшемуся «изумрудной головой» дьявольского искушения, но и прямо назван «смертным цветом».

Следовательно, в рассказе, который, по выражению М. Горького, Бунин написал «удивительно четко», «точно старый мастер икону», художник достаточно определенно прочертил и собственное отношение к религиозному служению героини. Это отношение, отчасти поясненное им самим в дневнике 1915 г. «как сложное и неприятное, болезненное»[374], показывает в конечном итоге невозможность для Бунина 1916 г. понять и принять органичность и оправданность такого пути. Отсюда черты вырождения во внешности Аглаи («не в меру высокая, тонкая и долгорукая», «отменно долгая»), а также полное «небрежение» ее личностью, внутренними побуждениями. Духовного выбора как проявления свободы в рассказе нет: Аглая, по существу, в плену чужих решений и своего фаталистического мироотношения. Феномен Аглаи можно, вероятно, рассмотреть и объяснить в контексте размышлений писателя в этот период о чертах иллюзорности, неадекватности восприятия мира, присущих русскому человеку (ср.: «Суходол»), коренящихся в его эмоциональной избыточности и неспособности к самоанализу. Случайна ли в таком контексте игра имен: Аглая в миру носила имя Анна, что в переводе «благодать»? Не является ли это для автора еще одной возможностью подчеркнуть, что, отрекаясь от своего земного, «благодатного» имени, героиня вступает на путь вовсе не обретения благодати, а напротив, рабского подчинения закону фатально наследуемых традиций.