Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

В таком контексте (вне зависимости от того, знал или не знал Бунин о дальнейшей судьбе великой княгини) финальная сцена звучит роковым трагическим постпредвидением будущих мученических судеб «инокинь или сестер», идущих мимо героя «белой вереницей». При этом скрытый диалог автора, открывшего уже такую трагическую перспективу, с субъектом речи, который еще ничего не знает – «уж не знаю, кто были они и куда шли», – создает повышенную смысловую напряженность финала.

Вместе с тем позиция автора не исчерпывается безоговорочным приятием стороны героини. Она сложнее. Вернемся к упомянутому ранее мотиву незнания, который, в отличие от «Аглаи», где все фатально предопределено, становится здесь одним из ключевых. В соотнесении с темой рубежа этот мотив продолжен и углублен, во-первых, системой повторяющихся и характерных пространственных образов (например, образ ворот, подчеркнутое изображение переходного времени суток – вечера, сумерек и т. п.), а во-вторых, особым «цветовым сюжетом» рассказа. Определенность «цветового» сопровождения героини (черный, красный, в финале – белый, золотой цвета) контрастируют с переходностью, зыбкостью, сумеречностью общего фона произведения. Можно даже сказать, что здесь преобладает не столько цветовая, сколько световая динамика. Герои (он – характеризующийся цветовой неопределенностью, и она – со своей цветовой очерченностью), кажется, навсегда объединены этим общим пространством, балансирующим между светом и темнотой: «Темнел московский серый зимний день» (5, 460); «Каждый вечер мчал меня <…> мой кучер – от Красных ворот к храму Христа Спасителя» (5, 460) и т. п. Однако выбор героини ознаменован совершенно конкретно обозначенным в тексте разделением этого общего пространства для двоих: в тот решающий вечер герой, вспомним, «отворил дверь своим ключиком и не сразу вошел из темной прихожей: за ней было необычно светло, все было зажжено, – люстры, канделябры по бокам зеркала и высокая лампа под легким абажуром» (5, 468). Распределение «света» между героями оказывается более чем красноречивым: он далее пребывает один неизменно в темном пространстве, правда, всегда граничащем со светлым: «Дошел до Иверской, внутренность которой горячо пылала и сияла целыми кострами свечей» (5, 470); «… ездил, как тогда, по темным переулкам в садах с освещенными под ними окнами» (5, 471); «Видны были раскрытые двери небольшой освещенной церкви» (5, 471).