Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Характерна повествовательная структура рассказа: по тексту будто бы «плывут голоса» (Д. С. Лихачев) нескольких рассказчиков: безличного повествователя, Катерины, отца Родиона и совершенно замечательной личности – странника, завязавшего платком глаза, чтобы «сократить немного свое телесное зрение». Однако все эти голоса, воскрешаемые автором с целью напомнить, что «в народной памяти осталось», так же, как, впрочем, и обращение к житийной традиции, корректируются субъективной творческой волей, подчиняются интонации, ритму, образному ряду, заданным авторской интенцией. Художник ведет игру в объективного автора, но при этом сознательно доводит до читателя сигналы своего отношения и своих оценок. Художественное пространство рассказа организуется темой леса: эта тема заявлена в самом начале и лейтмотивно проведена через все повествование. Так, Аглая родилась и выросла в «черной лесной избе», «в лесной деревне», «в той лесной стороне» и «том лесном крае», где весной ягода поспевала «в лесах несметная, травы были по пояс» (4, 366), а зимой «снегом леса» заваливало. Узнавшая от сестры о подвигах страстотерпцев, «по дремучим лесам» обитавших, благословленная отцом Родионом, пошедшим «по стопам зиждителей монастырей лесных» (4, 365) и спасавшимся уже в «наших лесах» в «лесной хижине», ушла в монастырь, стены которого также «сквозь лес глядят» (4, 367).

Такое настойчивое акцентирование темы можно трактовать в нескольких аспектах. Это, безусловно, стремление живописно и достоверно представить пейзаж северной, заповедной Руси. Отсюда фактурная выписанность и выпуклость деталей: сосны, «сосновые кресты», «суглинистые бугры», «неродимая земля», «бревенчатая церковка, крытая почерневшими деревянными чешуйками» (4, 362) и т. п. Кроме того, актуализируется мотив «культурной» памяти: герои оказываются совершенно конкретно, органично включенными в тот комплекс национальных традиций и типа поведения, при котором мифологическая оппозиция дом – лес разрешалась путем выработки иной поведенческой модели – «спасение в лесах». «Наши леса», с которыми связаны судьбы Аглаи, Катерины, отца Родиона, странника, проецируются автором в «дремучие леса» прошлого, в «повесть о том, как ушла Русь из Киева в леса и болота непроходимые» (4, 364). («Повесть» – в данном случае не только метафора, но и сознательная отсылка к жанровой традиции и принципам построения произведения.) Это, в частности, повесть о «русских угодниках», которая свернута в тексте в блистательное «перечисление русских святых», столь высоко ценимое самим писателем[369]. Яркое и выполненное одновременно со сдержанным бунинским аристократизмом, оно, с одной стороны, фабульно и темпорально размыкает историю Аглаи, включая ее в ряд предшествующих, а с другой – ограничивает интертекстуальное пространство рассказа четкими социокультурными рамками и определенными традициями национальной жизни. Отсылка именно к этим традициям присутствует и в рассказах о батюшке Родионе, который «пошел по стопам подражавших не Исаакию, а Сергию Радонежскому», «по стопам зиждителей монастырей лесных» (4, 365).