Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Наследуя и реализуя поведенческую модель – «спасение в лесах», Аглая, между тем, сама оказалась «в сумрачном лесу» нереализованных стремлений, тайных желаний и предпочтений. Заблудшая душа, не знающая себя, своего действительного положения и предназначения, она в глазах автора выглядит жертвой традиции. Ее путь представляется ему гибельным и бесперспективным, это замкнувшийся круг. Такая трактовка закреплена как лексически (см., например, символические образы: «змея <…> обвилась круг ее босой ноги» или «гроб – круглый, дубовый»), так и четкой кольцевой композицией: мотивом гроба, похорон рассказ начинается и заканчивается.

Впрочем, тема смерти не только замыкает «круг» повествования, она неизменно присутствует в тексте на протяжении всего рассказа. Так, история Аглаи последовательно ведется «под знаком смерти». Вступление девочки Анны в жизнь уже отравлено ее дыханием. Характерно, что смерть родителей не вызывает у нее «ни страха, ни жалости», но она «навсегда запомнила тот ни на что не похожий, для живых чужой и тяжкий дух» (4, 361) ее, запомнила «холод великопостной оттепели, что напустили в избу мужики, выносившие гробы» (4, 361). Потом было посещение погоста, где «под соснами торчат сосновые кресты», первый вещий сон, являющийся в интерпретации сестры знаком ранней кончины Анны, был испуг, окрасивший ее лицо долго державшимся «смертным цветом». И, наконец, сама ранняя кончина Анны-Аглаи, рассказ о которой художник не случайно доверяет человеку, наделенному зрением «редкостным и проницательным».

Повествование о пребывании Аглаи в обители, о ее «великом смирении», о подвиге «неглядения на мир земной», казалось бы, должно подвести читателя к мысли о потребности и необходимости обретения святости как высшей красоты (само имя Аглая в переводе с греческого означает «блестящая, блистающая»). Между тем рассказ завершается очень своеобразно. Приводится жутковатое и, как признавался сам Бунин, «жестокое и страшное утешение отца Родиона, что истлеют у Аглаи только уста»[372]. Эта деталь – «истлевшие уста» – черта, безусловно, новой эстетики, «модерности»[373] бунинского стиля, важна для художника как знак побеждающей красоту смерти. При этом писатель совершенно забывает о традиционном для житий моменте «чуда». Смертный отпечаток, окрашивающий, как мы видим, все события рассказа, усилен здесь еще и особым «цветовым сюжетом», образованным в основном динамикой двух цветов. Пространственная доминанта рассказа («лес») уже заключает в себе опосредованную передачу первого – главного – цвета. При этом, косвенно присутствуя в многочисленных вариациях «лесной» темы, символизируя жизнь и произрастание, в прямой своей передаче зеленый цвет обретает совсем иные черты, противоположное значение. С одной стороны, он, если можно так сказать, «опускается», уходит за «земную» границу, становясь знаком мистического, а именно – дьявольского и зловещего. Вспомним, например, эпизод, когда «большая блестящая змея с изумрудной головой обвилась круг» босой ноги Аглаи, трактуемый как знамение. С другой – в финале зеленый цвет прямо связывается с образом смерти и тлена: зеленая шапочка на голове покойной, зеленая «длинная могилка» Аглаи дополняются цветом ее истлевших уст. В данном случае мы имеем дело не только с цветовым дуализмом, выражающим вечную антитезу – оборачиваемость жизни и смерти, но с преодолением, поглощением одного значения другим.