Обретение надежды

— Здравствуйте, Яков Ефимович. Что слышно?

— Все нормально. Больных триста шестнадцать, тяжелый один, Вашкевич, мы его недавно перевели в химиотерапию. Я как раз оттуда. Наблюдаются признаки резкого ухудшения. На всякий случай я попросил реаниматоров быть наготове.

— Да, да, правильно, — сказал Вересов и вновь почувствовал, как устал за эту суматошную неделю, когда, кажется, ни разу по-человечески пообедать не удалось, и нервы были взвинчены до предела. — Ладно, счастливого дежурства. Если что, пришлите за мной машину, я на даче.

— Хорошо, профессор, — с облегчением вздохнул Яков Ефимович, который, как огня, боялся лишних расспросов. — До свидания.

Николай Александрович повесил трубку. Вышел из толкотни аэропорта. Сел в «Волгу». Закрыл глаза. Машина мягко тронула с места и, набирая скорость, пошла к Слуцкому шоссе, к выходу на кольцевую. Вопросов Толя не задавал. Он уже знал от Людмилы о происшествии и институте и решил, что доктор Басов обо всем рассказал директору. «Трепач, — зло думал Толя, уголком глаза глядя на осунувшегося Вересова. — Не мог до понедельника обождать! Хоть бы дали человеку в законный выходной спокойно отдохнуть».

Он заботливо прикрыл ветровичок: еще продует.

Радость от близкой встречи с домом, с девчонками, с лесом, охватывавшая Вересова после возвращения из долгих поездок, на этот раз не вызывала тихой усмешки. Вот и все. Человек умирает. Долго и трудно, и не сегодня-завтра умрет. Горбачев, Вашкевич… Он до ломоты в пальцах сжал кулаки. «На всякий случай я попросил реаниматоров быть наготове». Все правильно. Но в наших условиях реанимация — это не совсем то, что обычно подразумевается. Не вернуть человека к жизни, нет. Дать еще час, еще сутки биологического существования. Драться до последнего — без единого шанса на успех. Даже когда дерутся в окружении, есть какая-то надежда. Кто-то вырвется, кто-то пробьется. У Вашкевича — никаких надежд. И у Басова с его реаниматорами — тоже. И все-таки они будут драться. До самого конца. Таков долг врача. Черт бы его побрал, этот долг, до чего же он бывает тяжким, когда ты не просто врач — онколог… Можно возненавидеть и свою профессию, и себя, и весь мир. А вот этого-то как раз делать нельзя. Переключись. Не думай ни о Вашкевиче, ни о Горбачеве. Думай о других, надо быть оптимистом. Ужасно легко быть оптимистом за чужой счет, но — приходится, потому что пессимизм бесплоден, как усохшее дерево. А древо твоей науки живо, оно все больше и больше прорастает зелеными листочками надежды. Наберись мужества и терпения и жди — однажды оно зацветет. Потому что и ты готовил его цветение…

Дачу Вересов купил по случаю, вскоре после того как приехал в Минск. Квартиры еще не было, поселили в общежитии института усовершенствования врачей в маленькой и душной комнатке, а тут Белозеров узнал, что в Зеленом продастся дача, и подбил его на эту покупку, и денег занял. В просторном деревянном доме с мансардой, сложенном из почерневших от времени бревен и покрытом ржавой жестью, было множество комнат, пустых и гулких, со щелястыми половицами и лохмотьями выгоревших обоев; половицы пели под ногами то хватающим за душу дискантом, то скрипучим простуженным басом, каждая на свой манер. Дом стоял в глубине старого запущенного сада; в саду, забивая деревья и кустарники, буйно свирепствовала малина, в ее зарослях было темно и влажно, как в джунглях.