Обретение надежды
- Автор: Герчик Михаил Наумович
- Год: 1976
- Язык: русский
- Год: Мастацкая лiтаратура
- Жанр: Классическая проза 20 века
Электронная книга - «Обретение надежды». Краткое содержание книги:
Надежда… Это она даёт силы и больным и врачам бороться за торжество жизни.
Прочитав о выступлении Мельникова на клинической конференции, о том, что Сухоруков ввел препарат, предназначенный для лабораторных испытаний, больному Зайцу, якобы по его, Вересова, прямому приказу, Николай Александрович побледнел. Что за дикость?! Препарат испытывался одновременно в нескольких местах: у нас, в Алма-Ате, в Кишиневе. На основании наших отчетов институт биофизики представил его к утверждению. Я ведь сам узнавал в комитете, мне сказали, что вопрос практически решен, просто ждут заседания. Но, как бы там ни было, вводить больным лабораторный препарат, — что он, с ума сошел, Андрей? Да, мы уже работали с золотом, правда, на иной коллоидной основе, пектин и декстрин на кроветворную систему не действуют, это знает любой фельдшер, нормы и способы введения те же, значит… Ничего это не значит, Сухоруков не имел никакого права вводить больному препарат, вот что это значит. И потом — заключение Мельникова, подтвержденное Чемодуровым… Лучевая болезнь могла возникнуть либо при передозировке, но дозу легко подсчитать по неиспользованной активности, либо при повышенной отзывчивости ослабленного операцией и раковой болезнью организма на лучевые поражения. Сам по себе препарат ее вызвать не мог, это для меня ясно, как то, что сейчас за окном не день, а ночь, и это — главное. Теперь второе… Чем руководствовался Сухоруков, когда ввел золото со штампом на паспорте? Не с бюрократическим штампиком — с государственным барьером на пути безответственности, экспериментаторства, погони за дешевой славой исцелителя. Собственно, наплевать, чем он руководствовался, — зачем он это сделал? Не посоветовавшись со мной, даже не поставив меня в известность…
«Это катастрофа, — подумал он. — Это катастрофа, и устроил ее Андрей Сухоруков, тот самый Андрей Сухоруков, которому я верил, как самому себе, которым я гордился, словно вылепил его своими руками. Нет, он определенно сошел с ума. Я ведь помню: он дважды вызывал меня к этому Зайцу. Микронесостоятельность швов анастомоза, тяжелейший перитонит, а затем еще пневмония. Да, золото, но я понятия не имел, что это — лабораторное золото, мы ведь продолжали получать понемногу старое, я не сомневался, что он ввел старое. Еще пожалел: трудный случай, пришлось пойти на повторную операцию, дозиметристы говорили, что он там около ста миллирентген схватил, возле этого Зайца. Оказывается, ему вовсе не нужно было хватать, оказывается, препарат не для больных, а для мышей и крыс. Больным его разрешат вводить через неделю-другую, если не зацепятся за этот случай и не назначат дополнительные исследования. Но нас эта неделя-другая уничтожит, независимо от того, убил Сухоруков Зайца или он умер от перитонита и пневмонии».
— Это правда? — сдавленно спросила Ольга Михайловна.
Николай Александрович поднял голову.
— А? Что? Погоди, Оля, я еще сам ничего толком не знаю.
Заставил себя дочитать письмо. Было оно, как сказка, — чем дальше, тем страшнее, но это оставило Вересова равнодушным. Вздорные обвинения, рассчитанные на людей, которые знают об онкологии лишь понаслышке. Любой серьезный специалист поймет, что они не стоят и выеденного яйца, хотя производят впечатление достоверности и объективности: номера историй болезней, протоколов операций… Ай да Ярошевич. Павел Петрович! И письма-то он больным писал по приказу Сухорукова! И казенным спиртом я балуюсь! И нечистоплотно веду себя в быту. Именно Ольге сейчас это читать… В самый раз. Нет, это чепуха. Главное — Сухоруков, золото и заключение Мельникова, все остальное — чепуха. А телефона нет. И машины. Доктор Басов, доктор Басов, голову тебе оторвать мало. Не сказал… самого основного не сказал!
3
Позднее солнце застало Вересова в лесу. С ним была Наташа, время от времени он видел, как мелькает неподалеку, меж сосновых стволов, ее красная нейлоновая куртка. Таня ушла к электричке встречать Виктора. Ольга Михайловна осталась на даче хозяйничать.
Раньше девяти-десяти часов ехать в город бессмысленно, а в девять-десять заявится Сухоруков. Значит, нужно ждать.
Широкие полотнища света туго натянулись между деревьями, дрожащими бликами легли на рыжую, набухшую от недавних дождей иглицу, на сизые проплешины кучерявого мха. Зыбкий утренний туман стекал в лощину, на болото, заросшее лозой и ржавым олешником. Оттуда доносилось пронзительное стрекотанье сорок.
Николай Александрович поставил лукошко возле вывороченной ветром сосны и расстегнул куртку.
«Почему Мельников не дождался меня? — думал он, сев на шелушистый ствол и глядя в кошелку, в которой валялось несколько сморщенных зеленок и старый, разлезлый боровик с коричневой, облепленной хвоинками шапкой. — Он ведь знал, не мог не знать, какой страшный удар наносит его выступление не только по Сухорукову, но по престижу всего института, по мне, директору. Или опасался, что я постараюсь замять это дело? Но на каком основании?! Разве я заставлял его когда-нибудь переделывать диагнозы, подтасовывать их, кривить душой, совестью?.. Мы относились друг к другу с прохладцей, конечно, Сухоруков мне ближе, чем этот надутый индюк, но работали-то мы, вроде, нормально, без конфликтов, без разногласий, я всегда ценил его как опытного диагноста, и он это знал. Правда, я поругивал отдел за науку, — и по миоэпителию, и по гормональным воздействиям свои темы они заваливали безбожно, но это в большей степени касалось Арцимович. Дождаться меня, речь шла всего об одном-двух днях, он же знал, что в субботу-воскресенье я вернусь. Дождаться, еще раз проконсультировать препараты, а может быть, и не раз, а два, и три… Дело ведь не в Сухорукове в конце концов, хотя и Сухоруков — не чурка, врач, ученый, человек, дело в препарате, в целом научном направлении, пусть не очень большом, но достаточно серьезном. Тут вдвойне нужны осмотрительность и осторожность, — почему же он не дождался меня, своего директора, человека, который отвечает за все, что делается в институте? Потому что — зять Белозерова? Тьфу, так можно черт знает до чего договориться! Даже до того, что и препараты он по просьбе дражайшего Федора Владимировича подтасовал, чтобы одним махом расправиться со мной. А что — возможно такое? Теоретически возможно. Почему теоретически, а практически? А практически нужно быть последней, нет, распоследней сволочью, чтобы на такое решиться. Ты можешь поверить, что Мельников такая распоследняя сволочь?.. А Федор Белозеров?.. Да, мы поспорили. Но это — научный спор. Спор о путях пауки, о преимуществах одного метода над другим, а не вооруженный бандитизм. Тем более, что штамп на паспорт препарата уж никто поставить не мог, кроме работником лаборатории жидких изотопов института биофизики. Андрей спятил, никакого разумного объяснения тому, что он сделал, придумать я не могу, хоть ломал над этим голову всю ночь».