Падшее Просвещение. Тень эпохи [litres]

Юный Родриго и Химена любят друг друга, но между их семьями возникает непримиримая вражда. Отец Химены, дон Гомес, и отец Родриго, дон Диего, повздорили по вопросу о том, кто из них имеет больше прав стать воспитателем наследника престола. В разгаре спора дон Гомес дает дону Диего пощечину. Это страшное оскорбление можно смыть только кровью. Но дон Диего – старик, он не может драться со своим более молодым и сильным соперником. Поэтому, в соответствии с законами чести, отец просит своего сына, дона Родриго, защитить честь семьи.

Так в трагедии возникает конфликт между чувствами героя (он может убить на дуэли будущего тестя) и фамильным долгом. Чтобы передать, что творится в душе Родриго, Корнель прибегает к монологу, и монолог этот отличается необычайной страстностью, близкой к аффекту. Герой находится на грани психологического срыва. Здесь Корнель даже отказывается от общепринятого александрийского стиха и передает чувства своего героя в форме стансов со сложным построением и рифмовкой строф. Таких строф шесть. Каждая из них раскрывает какую-то одну законченную мысль, но мысль, в буквальном смысле, обожженную страстью. В первой строфе Родриго жалуется на судьбу: ссора отцов произошла в тот момент, когда он был так близок к счастью. Во второй строфе уже формулируется суть внутреннего конфликта. Третья строфа вновь возвращает нас к вопросу о том, что же следует предпочесть. В четвертой строфе Родриго находит первое решение: надо покончить жизнь самоубийством, чтобы не причинять горе Химене. Затем герой представляет себе посмертную судьбу: Испания осудит человека, не защитившего свой род, не смывшего позор кровью. Любовь же герой теряет при любых обстоятельствах. И тогда Родриго решается спасти хотя бы фамильную честь. В последней строфе герой приходит к окончательному решению предпочесть долг чувству, он даже удивляется, что так долго размышлял, упрекает себя за нерешительность. И все равно, несмотря на строгое следование логике, зритель понимает, что такое решение продиктовано не холодным рассудком, а отчаянием. И это отчаяние передается через поэтический язык, с помощью которого драматург и воссоздает всю гамму чувств человека перед лицом непростого решения. Родриго не автомат, не человек-машина, о котором в дальнейшем будут говорить все просветители. Он страдает, и страдания его выражаются в поэтических формулах, буквально «расплавленных страданием». А разве не то же самое испытывали, например, герои Шолохова в его «Донских рассказах», когда личное, семейное и классовое вступали в неразрешимый конфликт? Всегда в период обострения социальных конфликтов этот самый безжалостный социум врывается в частную жизнь, и человек буквально вынужден взвалить на себя непосильное бремя ответственности, бремя, которое настолько, порой, тяжело, настолько выше человеческих сил, что очень часто оно способно раздавить под собой, изменить до неузнаваемости саму человеческую природу. Вот здесь, наверное, и кроется сила воздействия стиха Корнеля на нас. Поэт, я подчеркиваю, именно поэт, а не драматург, потому что классицистическая трагедия – это не трагедия Шекспира, трагедия драматического действия, это, скорее, похоже на концерт чтецов, выходящих на авансцену со своими прекрасными монологами; так вот, прекрасный поэт Корнель словно показывает нам, что такое «циклон трагический», разыгравшийся подобно природной стихии, подобно урагану, в душе человека, когда он оказывается один на один с какой-то проблемой, превосходящей его душевные силы и находящегося на грани безумия. Подчеркиваю, безумия, которое воплощено по законам безупречной логики Аристотеля. Такова, судя по всему, диалектика взаимоотношений нарочитой рациональности и стихийной иррациональности. Как говорится, обмороки от полного психического здоровья тоже иногда случаются.