Падшее Просвещение. Тень эпохи [litres]

Просветители разрушают нормативные рамки классицизма. В эпоху Просвещения уже не существует деления на «высокие» и «низкие» жанры. В литературе начинает бурно развиваться жанр романа, который в эпоху классицизма считался «недостойным истинного искусства». Именно в романах XVIII века нашли свое отражение реалистические картины жизни общества. («Молль Флендерс» Д. Дефо, «История Тома Джонса, найденыша» Г. Филдинга, «История кавалера де Грие и Манон Леско» аббата Прево и др.). Просвещение стерло границы между благородными и неблагородными героями. Если раньше представители третьего сословия были в основном комическими персонажами или плутами, пикаро, то в просветительской литературе они героизируются («Робинзон Крузо» Д. Дефо, «Женитьба Фигаро» Бомарше). Одновременно с этим происходит дегероизация аристократов (граф Альмавива, например).

Таким образом, можно сказать, что в просветительской литературе проявляется непредвзятое отношение к героям, когда персонажи оцениваются не по их социальному положению, а по их поступкам.

Литература эпохи Разума стремилась осуществить над своим героем определенный эксперимент. Она не боялась испытывать его человеческую природу. Герой этой литературы оказывался в самых необычных и самых сложных ситуациях. Писатели словно пытались выяснить для себя один очень важный вопрос: нравственность, доброта, принципы морали – это все навязанные религией догматы или что-то естественное? Такое же естественное, как основные инстинкты: голод или половое влечение? Поклоняясь окружающей Природе, исповедуя взгляды пантеизма (Руссо), писатели-просветители исследовали и природные начала внутри самого человека. Отказываясь в основном от религиозной концепции человека, отрицая идею первородного греха (Руссо), эти авторы хотели дойти до самого дна, хотели в буквальном смысле препарировать человеческую натуру. Формула Гоббса «человек человеку – волк» их не удовлетворяла. А может быть, и пугала своей откровенностью. Если самой природе человека несвойственно Добро, то выводом может стать лишь право на абсолютную вседозволенность. Именно по этой причине в конце века Разума Иммануил Кант создает свое учение о «категорическом императиве», или о внутреннем нравственном запрете, существующем в душе каждого еще до приобретения трагического жизненного опыта: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне» (Кант «Критика практического разума», 1788 г.).

Но как же в литературе Просвещения конкретно осуществлялся этот эксперимент? Испытание любовью – это одно из самых опасных испытаний в жизни человека, потому, как говорят французы: «Любовь и смерть – нет их сильнее». И этому испытанию Жан-Жак Руссо подверг своего героя в эпистолярном романе «Юлия, или новая Элоиза», аббат Прево написал свою знаменитую «Манон Леско», а Шодерло де Лакло – «Опасные связи». Авторы могли поместить своего героя на необитаемый остров (Даниель Дефо «Робинзон Крузо»); заставляли его исповедовать заведомо ложную философию и с точки зрения этой концепции подходить ко всем вопросам жизни, набивая себе шишки и обретая столь необходимый жизненный опыт («Кандид» Вольтера); лишали его привычной среды, свободы, заставляли терпеть лишения и унижения («Монахиня» Д. Дидро); делали своих героев жертвами лжи, ненависти, лишали их сословных привилегий («История Тома Джонса, найденыша» Г. Филдинг); искушали своего героя различными соблазнами, вплоть до договора с самим дьяволом («Фауст» Гете). И всегда герой этой литературы выходил из подобных перипетий победителем, потому что он руководствовался разумом. По существу, эта литература утверждала активную жизненную позицию по отношению к окружающему миру. Здесь присутствовала и идея постоянной конкуренции, утверждалась мысль, что только по-настоящему просвещенный человек способен победить обстоятельства, способен изменить свой жизненный сценарий к лучшему и победить злосчастную Судьбу. Об этом идет речь и в романах Т. Смолетта («Приключения Перигрина Пикля»), и в творчестве Лессинга («Натан Мудрый»).