Жанна – Божья Дева [litres]

Чтобы судить о произведённом впечатлении и о переломе настроений, нужно прочесть те пламенные строки, которые писал в Риме учёный французский клирик, получив известие об освобождении Орлеана. Он только что закончил компиляцию всемирной истории «от сотворения мира до 1428 года». Патриот, он оплакал на последних страницах судьбу Франции и её короля, «нового Приама». Теперь он сел писать дополнение к своему труду.

«Произошло событие столь великое, столь значительное и столь неслыханное, что, кажется, не было такого от начала мира. В королевство Французское пришла девушка; она пришла лишь тогда, когда королевство было уже накануне полной гибели и скипетр готов был перейти в чужие руки… Тебе, Боже мой, Царь царей, воздаю я хвалу за то, что Ты унизил гордого, сломив и обуздав наших противников силой Твоей десницы».

С другого конца Европы, из Брюгге, ему вторит Джустиниани, сообщающий в Венецию:

«Смею вас уверить, что если бы этого не случилось, не прошло бы двух месяцев, как дофин должен был бы бежать и бросить всё – ему уже нечего было есть и не было ни гроша на содержание при себе хотя бы пятисот воинов… И смотрите, как помог ему Бог: как через женщину, то есть через Владычицу нашу Богородицу, Он спас человеческий род, так через эту девушку, чистую и без единого пятнышка, Он спас самую прекрасную часть христианского мира… Видит Бог, какую радость по всей стране вызвали эти известия».

Оба они – и французский клирик в Риме, и венецианский купец во Фландрии – подчёркивают эту сторону больше всего: освобождение Орлеана для них действительно «знак», доказательство того, что в историю вошла «служанка Божия», «девушка чистая и без единого пятнышка», какую призывали все светлые стороны средневековой души. Освобождение Орлеана окончательно определило и стремительно ускорило психологический сдвиг, наметившийся уже раньше. Как пишет Джустиниани, до этого немало было тех, кто издевался над «девицей, пасшей баранов»; но в то же время – за две недели до освобождения Орлеана – в самом Париже уже ждали чего-то необычайного, уже вытаскивали на свет Божий какие-то «пророчества».

Людям, погрязшим в убийствах, изменах, насилии и грабежах, всё это в конце концов надоело и опротивело до невозможности. Рыцари, ставшие разбойниками, крестьяне, обратившиеся в диких зверей, священники, торгующие благодатью, буржуа, занятые военными барышами или спасением собственной шкуры, – все они больше всего нуждались в чистоте. Это давно сознавал Жерсон, понимали это и другие наиболее чуткие люди. В самый тяжёлый момент, в предыдущем году, Ален Шартье в поэме «Надежда» предрекал «близкое» избавление, которое могло быть достигнуто уже только «молитвой и самопожертвованием». Он писал: