Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

— Понимаешь теперь/? — сказал вдруг Раскольников с болезненно искривившимся лицом. — Воротись, ступай к ним, — прибавил он вдруг и быстро повернувшись, пошел из дома».

Два раза спрашивает Раскольников Разумихина, пони­мает ли он его. Первый раз перед этой потрясающей сценой и второй — немедленно после нее. Но слово «понимаешь» имеет здесь два совершенно разных значения: в первом слу­чае, вполне конкретное, житейское, во втором — глубоко мистическое, относящееся по существу уже не к пониманию, а к постижению. Что же такое было понято «с обеих сторон?» Тут речь идет не о самом преступлении Раскольникова, но о том, что оно метафизически породило. Странное «нечто», на подобие какой-то змеи-идеи, проскользнуло между Рас­кольниковым и Разумихиным. Нельзя словами определить особых, нам инопланных, «существ», порождаемых нашими грехами, пороками и злодеяниями. Но этими «существами» мы, невидимо для себя, населяем мир, и, когда умрем, уви­дим их. Гоголь — художник-визионер, обращаясь к нам, скажет в своем завещании о таких «существах»: «Соотечест­венники, страшно/ Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сея­ли в жизни, не подозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся». Не этих ли страшилищ пытался изобразить и Гойя, такой же, как Гоголь, художник-визионер?

Семя — преступление Раскольникова, плод — потусто­роннее чудище, из этого семени выросшее. Когда Раскольни­ков убивал, он ничего «не подозревал и не слышал». Теперь же, стоя лицом к лицу с Разумихиным, он вдруг «понял» — уловил духовным сознанием присутствие рядом с собою, какого-то страшного, безобразного «существа». Взгляд^ Рас­кольникова, усиливаясь с каждым мгновением, проник в ду­шу, в сознание Разумихина. Тогда «понял» и Разумихин и побледнел как мертвец. Потом он всю жизнь помнил эту ми­нуту. Но, как выясняется впоследствии, он и после этой ми­нуты не понял рассудком, что Раскольников убийца, пока тот сам не признался в своем преступлении.

Погружаясь в творчество Достоевского, надо забыть о психологии и психоанализе. С ними можно подойти к ха­рактеру, к душевному складу, но не к духовной личности человека. «Ведь в том-то и штука, — говорит Достоевский устами Порфирия Петровича, — что вся эта проклятая пси­хология о двух концах». В «Преступлении и наказании» дей­ствует не психо, но пневмо-анализ. Замечу, что я говорю сейчас о Достоевском не как о человеке, а как о художнике. Вне художества духовидение Достоевского прекращалось, и он беспомощно утопал в повседневности. Примером тому — «Дневник писателя». Там слишком часто делался Достоевский шовинистом и ксенофобом и был тогда «меж детей ничтож­ных мира, быть может, всех ничтожней он». Но и в «Днев­нике писателя» мысли его оживали, как только из публицис­та превращался он в художника.