Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Но душу, сраженную смертным грехом, ожидают за гро­бом лишь какие-то темные бесовские пристанища; они-то одни, быть может, и представляют собою для нее вечность.

«Свидригайлов юидел в задумчивости:

А что, если там одни науки или что-нибудь в этом ро­де, сказал он вдруг... Нам вот все представляется вечность, как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огром­ное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, этак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится».

«И неужели, неужели вам ничего не представляется утешительнее и справедливее этого! — с болезненным чувст­вом вскрикнул Раскольников.

Справедливее? А почем знать, может быть, это и есть справедливое, и, знаете, я бы так непременно нарочно сде­лал, — ответил Свидригайлов неопределенно улыбаясь.

Каким-то холодом вдруг охватило Раскольникова при этом безобразном ответе».

Однако, Раскольников по собственному опыту мог бы догадаться каков именно был этот холод. Ведь он уже однаж­ды испытал его, когда, превратившись в убийцу, шел в поли­цейскую контору, жара на улице стояла невыносимая, а он дрожал от озноба. И тогда и теперь это был тот самый преис­подний холод, о котором, за столетия до Достоевского, гово­рил Данте. Ледяное дыхание ада доходило до Раскольнико­ва, и, по справедливости, ничего другого он ожидать не мог. Всего же поразительнее признание Свидригайлова: «Я бы так непременно нарочно сделал». Не приоткрывает ли нам тут Достоевский неумолимую потустороннюю правду и спра­ведливость? Всяк человек сам хозяин своей здешней и не­здешней судьбы. Гробная каморка, в которой проживает Рас­кольников, лишь отражение его злых вожделений, и от нее рукою подать до загробной закоптелой комнатки с бесовски­ми пауками по углам. Есть даже что-то притягательное в откровенности Свидригайлова. В отличие от многих, он ред­ко лжет, и сам это знает, что, конечно, не мешает ему хи­трить в житейских делах. Во всяком случае, за добряка он слыть не собирался, и, в глубине своего существа, сам давно приговорил себя к погибели. Но его спешное прибытие в Пе­тербург, с целью добиться свидания с Дуней, показывает, что еще не совсем умерла в нем надежда на спасение. И когда, наконец, он хитростью этого свидания добивается, то и об­наруживается горькая и жалкая правда о том, как уже стоя на краю всепоглощающей бездны, он все еще искал ухва­титься за Дуню, чтобы прикрыть и исцелить ее девственной чистотою свою изъеденную пороками душу. Ведь из пустой квартиры госпожи Ресслих мог бы Свидригайлов так легко не выпустить Дуню, но ib том-то и суть, что он зазвал ее ту­да лишь для того, чтобы проверить — принимает ли его жизнь или окончательно отталкивает от себя. Жизнь, в лице Дуни, оттолкнула Свидригайлова, и ему оставалось одно — казнить себя смертью. Пока же, завладевшая им темная сила приста­вила его к Раскольникову, как Мефистофеля к Фаусту или