Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Впереди Раскольникова движется вниз по роковой лест­нице Свидригайлов, утративший способность предаваться чисто животным утехам. Он сознательно выращивает и ум­ножает в себе сладострастные ощущения. Ему доставляет наивысшее удовольствие посвящать в детали своего развра­та убийцу, вынашивая в душе какое-то новое чудовищно развратное намерение. Такое зло в кубе духовно и потому демонично, оно внушено духом небытия и влечет человека к самоубийству. Одержимый этим злом, Свидригайлов как бы заживо умер и оттого лицо его похоже на маску. В наружно­сти Свидригайлова есть что-то от оборотня. Достоевский дважды описывает ее именно потому, что она отражает сущ­ность нечеловеческого зла. Это было лицо « белое, румяное, с румяными алыми губами... глаза были как-то слишком го­лубые, а взгляд их как-то слишком тяжел и неподвижен. Что- то было ужасно неприятное в этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице».

Красивость призрачная, люциферическая, и чрезвычай­ная моложавость — какая-то жуткая нетленность вампира. Таков Свидригайлов. Но, по Достоевскому, он еще не погиб для вечности потому, что сам, подобно Ставрогину в «Бесах», приговаривает себя к смерти за свое окаянство.

Из четырех грешников один лишь скупой рыцарь про­ходит по всем ступеням нечеловеческого зла и безвозвратно исчезает в преисподней. Им всецело владеет дьявольская гор­дыня, порождающая ненасытную похоть власти. Страшнее всего то, что он нисколько не стремится к земному осущест­влению своей похоти. Он не действует, но созерцает, и толь­ко подражает злодею с его ножом, влагая ключ в заветный замок, охраняющий золото, могущее в любое мгновение да­ровать власть над людьми. «С меня довольно сего сознания», восклицает скупой рыцарь — законченный злодей. Для него ключи от сундука с червонцами — символ духовно уже обре­тенного владычества. Оттого, умирая, он хотел бы унести их с собою в смерть.

Образ Пушкинского скупого рыцаря неотступно стоял перед Достоевским, как идеал величайшего грешника. А са­мому Достоевскому так и не удалось воссоздать вполне вели­кого грешника. Петр Верховенский из «Бесов», хоть и закон­ченный, но ничтожный злодей, в нем нет величия зла. Сры­вая со всех явлений жизни накинутый романтиками «злато- тканный покров», Достоевский обнажал серую непригляд­ность зла, обнаруживал его позорно смешное начало.

Соблазняющий своею красотою Люцифер неизменно пре­вращался в творчестве Достоевского в беса из самых нечинов­ных и свое очередное пребывание на земле кончал весьма прозаически, как красавец Ставрогин, в намыленной петле, или, как красивый Свидригайлов, на грязной мостовой выст­релом из револьвера в висок. В красоте Раскольникова также было что-то люциферическое, под этой внешней призрачной красивостью таилось его внутреннее сходство с ростовщицей, о котором сам он догадывался: «она должна быть такая же, как и я». Не только Раскольников, но и Свидригайлов из од­ного гнезда с ростовщицею. Достоевский дает это почувст­вовать, бросая на ходу, как он это часто делает, беглое заме­чание. Свидригайлов, «с видом какого-то подмигивающего веселого плутовства», повторяя слова, сказанные Раскольни­ковым Соне, дает понять ему, что отлично знает, кто имен­но убил ростовщицу с Лизаветою. «Раскольников побледнел и похолодел, слыша свои собственные выражения»...