Обретение надежды

Ярошевич приехал в субботу в институт задолго до девяти. В комнате научных сотрудников стояла пишущая машинка, и он перепечатал в трех экземплярах и бросил в почтовый ящик одобренное Белозеровым письмо, спрятал в портфель черновик с его собственноручными поправками, а затем отправился в библиотеку. Читальный зал был открыт; санитарка поливала цветы; увидев врача, она засуетилась, подхватила свое ведро и тряпки и вышла, а он сел за стол, на котором были свалены подшивки газет. Сейчас я все узнаю, думал он, сейчас я все узнаю. Дурак, лапоть, деревенщина, не догадаться заглянуть в газету… Ну, ладно, я боялся подойти к Минаевой, но ведь «Вечорка» продается на любом углу, а она — преподавательница техникума, и он — немалая шишка, я давно мог все знать. Может, она выжила, может, ее только ударило, ушибло, ну, покалечило, и она лежит в больнице, а я шестые сутки схожу с ума, даже Мельников заметил, и Белозеров, вчера он снова спросил, не болен ли я.

Подшивка «Вечорки» лежала сверху, но он не решался дотронуться до нее, словно санитарка мгновение назад вылила на газетные листы склянку препарата коллоидного золота, и теперь прикосновение к ним грозило смертью. Он потирал потные руки, подергивал плечами, он чувствовал, что зря теряет время, но ничего не мог с собой поделать.

— Павел Петрович, что с вами, на вас лица нет, — услышал он голос Минаевой. — Нездоровится?

— Нет, нет, ничего, — пробормотал он, вытирая скомканной шапочкой лоб. — Автобусы переполнены, духотища… Вот газеты полистаю, пройдет.

Минаева достала из сумки журнал и углубилась в него, делая какие-то выписки, а он перелистал несколько номеров. Это случилось в понедельник, во второй половине дня, значит, надо смотреть за вторник или среду. Максимум, за четверг. Вот вторник. Черные рамочки, мелкие буковки. Подумать только, как много каждый день умирает в большом городе людей… Ничего не вижу, буковки сливаются, не могу разобрать ни одного слова. «Партком, завком, администрация завода…» Нет, не то…

— Кошмар, — оторвавшись от журнала, сказала Минаева. — Вчера я встретила Риту Горбачеву, у нее на глазах машина убила женщину. Где-то на Якуба Коласа, в вашем районе. А я такая растяпа, никогда не смотрю на светофоры. Утром чуть под трамвай не угодила. Как вспомню, все из рук валится.

Ярошевич хотел что-то ответить ей, что-то банальное, о правилах уличного движения, но не смог, перехватило горло. Преувеличенно твердо, словно вдрызг пьяный, он вышел из читального зала и направился к Мельникову: у него можно было разжиться спиртом. Мензурку спирта, как удар в лицо, иначе я не выдержу и спячу. Я ведь уже отправил эти письма, их не вернуть, хоть ты катайся по земле и рви на себе волосы. Конференция через сорок минут, Мельников выступит со своим заключением, а я должен устроить скандал, — ну что ж, пусть только эта скотина попробует не дать мне спирта. Всю жизнь в дерьме, лишний раз ничего не изменит. Им — кранты, а Федор Владимирович обещал мне место в санатории. Уйду — ноги моей здесь не будет. Главное — Рита жива. Жива!.. Черт побери, я наверно похож на человека, которого приговорили к смерти и помиловали под виселицей, когда он уже ни на что не надеялся.