От «девятнадцатого февраля» к «первому марта» (Очерки по истории народничества)
- Автор: Козьмин Борис Павлович
- Год: 1933
- Язык: русский
- Год: Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев
- Жанр: История
Электронная книга - «От «девятнадцатого февраля» к «первому марта» (Очерки по истории народничества)». Краткое содержание книги:
«60-е годы, – пишет Скабичевский, – этот абстрактный период нашего умственного движения… завещали нам ряд обольстительных иллюзий, с которыми нам приходится ныне разделываться… В каждом мужике и бабе мы предполагали полную солидарность со всеми нашими дорогими убеждениями и были уверены, что стоит нам появиться в народной среде и произнести там несколько слов, как сейчас же все таящиеся в глубине народной души несознанные инстинкты тотчас же всплывут наружу, получат определенную формулировку, нас, конечно, тотчас же подхватят на руки и понесут, как каких-нибудь прометеев. Но первое практическое столкновение с народною средою, первое ознакомление с конкретными фактами народного быта должны были неминуемо поставить изучателей и наблюдателей в полное недоумение».
Скабичевский вспоминает, что не так давно – лет 5 тому назад – ему пришлось резко нападать на Гл. Успенского, когда тот выступил в роли разоблачителя иллюзий. Теперь он готов подписаться под всем тем, что рассказывает Успенский. Это изменение в оценке произведений Успенского Скабичевский объясняет тем, что раньше он не замечал еще «вопиющего противоречия фактов деревенской жизни с привычною табличкою умножения». Теперь же это противоречие стоит для него вне всяких сомнений.
В другой своей статье Скабичевский ставит вопрос более конкретно (№ 1 за 1882 г.).
«Я не отрицаю, – говорит он, – существования у нас очень твердых и незыблемых устоев, не надо и говорить о том, что устои эти следует искать в народе, в смысле массы крестьян-земледельцев, которыми все держится на Руси и на которых, как на столбах гранитных, держится и сама Русь. Но нельзя в то же время упускать из внимания, что и в народе замечается в свою очередь хаотическое брожение, исхода которого никто не может предвидеть. Не доказывают ли нам все наши лучшие исследователи народного быта, что патриархальной общине грозит распадение, новая община на рациональных началах находится в состоянии, совершенно еще не определившемся; семейный быт распадается; религиозные верования представляют новое и сложное явление целого ряда сектаторских движений; одна часть народа бросает землю и бежит в города, наполняя их массами городского пролетариата, другая часть готова сейчас же забрать весь свой скарб и, покинув родные пепелища, итти за тридевять земель искать благодатных стран с медовыми реками и кисельными берегами» (стр. 77 – 78).
Так говорит Скабичевский. И что значат его слова – как не замаскированное признание того, что «устои» начали расшатываться?
Если быт деревни стал колебаться в самых его основах, то не лучше обстоит дело и с так называемой интеллигенцией.
Сотрудники «Устоев» придерживаются общего для всех народников взгляда на интеллигенцию как на «совершенно особенный, отдельный, междусословный слой людей, исключительно работающих мозгом» (определение из статьи Алкандрова в № 2 за 1882 г., стр. 25). Интеллигенция – «естественный продукт долгого и трудного исторического процесса». «Мы не кто-нибудь, – говорит Протопопов („Медь звенящая“, № 2, стр. 130), – не какие-то оглашенные пасынки своей страны, sans foi ni loi, мы – родные дети и, смеем сказать, не худшие дети».
Интеллигенция – мозг нации и в силу этого лучший союзник народа в его борьбе с эксплоатацией и гнетом. «Implicite, – говорит Венгеров („Литературные заметки“, № 9 – 10, стр. 89), – народничество есть достояние всей мало-мальски порядочной части русской интеллигенции, мало-мальски нравственно чутких людей, сознавших свой великий неоплатный долг перед теми, на чьих плечах была вынесена на свет божий русская гражданственность».
Задача интеллигенции – быть выразительницей народных интересов. Но вот – беда: оказывается, что народ не понимает интеллигенцию и сторонится от нее.
Интеллигенция мучительно ищет средства и способы загладить ту вину, которую она чувствует за собой перед народом. Ведь, что такое вся народническая литература, как не «покаянное рыдание лучших элементов русского общества»? – говорит Венгеров (рецензия на книгу Златовратского «Деревенские будни», «Устои», 1882 г., № 3 – 4, стр. 130).
А народ до сих пор видит в интеллигенте в лучшем случае постороннего, чужака, а в худшем – врага. Это вполне ясно для сотрудников «Устоев». Один из них, Минский (№ 2, стр. 141), говорит:
«Русского человека постигла участь действительно трагическая. В то время, когда повсюду суесловили о любви к ближнему, русский человек полюбил ближнего в самом деле и решил, что, чем сверлить по-пустому воздух, лучше пойти и отдать свою любовь тому страждущему ближнему, который в ней нуждается. Но ближний этот не понял его и отверг его любовь. Была одна дорога – неужели же она заказана? Неужели в самом деле ближний никогда его не поймет, и нет языка, на которым они сговорились бы? Вот о чем тоскует русский человек, и вот на какую думу он ждет ответа» (стр. 141 – 142).