Магнолии были свежи (СИ)

— Во-первых, моя дорогая, — он повернул ее лицо к себе. — Считай это тренировкой выхода в свет. Тебе все равно придется общаться со всякими хлыщами, и поверь, твой Джон еще не самый худший вариант. А во-вторых, — он посмотрел на Аньезу. — Нам с мамой надо о многом поговорить.

— О чем? — встряла в разговор Аньеза.

— О многом. — с серьезным видом заключил Эдвард.

— Я не понимаю, — замотала головой Мадаленна. — Чем вам я так буду мешать, если уйду в свою комнату и надену беруши? Я все равно никогда особо не прислушиваюсь к вашим разговорам.

— Эдвард, — было начала Аньеза, но тот взял ее за руку, и она недоуменно посмотрела на него.

Мадаленна встала. Она никогда не было обузой, и вовсе не желала становиться ей сейчас. Ей не хотелось признаваться в этом, но ей стало неудобно, будто она сама напрашивалась на то, чтобы остаться, а ее вежливо выставили за дверь. Но ведь с ней были ее родители, кому она доверяла больше всех, кого она любила больше всех. Было за что-то стыдно, но она никак не могла понять, за что именно, и Мадаленне вдруг очень сильно захотелось оказаться где угодно, но только не здесь, где она могла статься навязчивой, где ее общество было ненужно. Джон ей не нравился, она его с трудом терпела, но он нуждался в ней, и Мадаленне захотелось почувствовать хоть на минуту это прекрасное чувство — в ней была чья-то необходимость, кто-то ждал встречи с ней. Не беда, если ей не рады в родном доме, она найдет себе общество по вкусу.

— Пожалуйста. — она поправила бант на платье и закрепила шпильку в пучке. — Надеюсь, к двенадцати ночи вы успеете наговориться, и я смогу вернуться домой.

Наверное, Эдвард все-таки понял свою ошибку и попытался что-то ей сказать, но она отодвинулась от объятий, быстро поцеловала маму в щеку и прошла в свою комнату. Она бы осталась и в этом платье, но на серой шерсти было пятно, и она не могла позволить себе ходить в подобном. Где-то у нее было новое платье, черное, кружевное, на бархатном чехле. Мадаленна порылась в шкафу, вытащила оттуда платье и, поколебавшись, достала черные лаковые туфли. Потом взбила в длинные волны волосы и, подумав, закрепила два локона на затылке черепаховым гребнем. Она еще хотела добавить помады, но той не оказалось и она осторожно нанесла на губы красноватые румяна. Джон. На его месте она представляла себе другого, и ради него ей хотелось быть ослепительно красивой, пусть даже туфли были не по погоде, и она рисковала простудиться.

Она вышла на лестницу и неспеша, как героиня Ланы Тернер в «Девушках Зигфилда», принялась спускаться по лестнице. От непривычки на каблуках было сложно балансировать, но она незаметно придерживалась рукой за перилла. Удачно миновав все лестничные пролеты, она открыла дверь и прошла в Розовую комнату; Джон стоял, повернувшись к ней спиной. Пальто его лежало на кресле, и черный костюм было немного помятым, словно он куда-то торопился. Джон не нравился ей, Мадаленна никогда не представляла, как он прикасается к ее щеке губами, как обнимает ее — хватило одного раза, и тогда ее передернуло. Джон не был тем человеком, чьи ухаживания ей хотелось принимать, от кого она хотела хранить цветы и открытки. Но в этот вечер она была удивительно одинока, и даже свой внутренний мир не мог открыть для нее никаких новых тайн. И она подошла к нему так, чтобы стук каблуков возвестил о ее приходе. Он обернулся быстро, и Мадаленна заметила восхищение, вспыхнувшее в его глазах. Это было забавно, подумала Мадаленна, она не так часто видела подобный взгляд, и со спокойным изумлением она поняла, что ей это нравится.

— Здравствуй, Мадаленна. — выдохнул он и протянул букет; это снова были розы. — Ты… Прекрасна… То есть, — он смутился для вида и улыбнулся. — Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, Джон, — ее голос был каким-то бездушным. — Ты тоже неплохо.

Они замолчали, но Мадаленна не стремилась продолжать беседу.

— Я тут подумал, — он быстро посмотрел на часы; там было четыре вечера. — Может быть, мы могли куда-нибудь сходить?

— Куда?

— Недалеко отсюда, на Мэйден-стрит есть хороший бар… — она его перебила.

— Я не пью.

— Необязательно пить. — нашелся Джон. — Можно просто посидеть, послушать джаз… Мадаленна, — он подошел к ней поближе и вдруг сжал ее руку; она отдернула ее. — Мне нужно с тобой поговорить о многом.

— Поговорить? — она накинула на себя пальто и открыла дверь. — Я предпочла бы помолчать.

***

Какое-то время они бродили по улицам Лондона. Джон рассказывал что-то о своей учебе в университете, о забавных случаях, но Мадаленна почти его не слушала. Она смотрела на белые дома, выступавшие из темноты, смотрела на оранжевые окна, незанавешенные, за которыми мелькали фигуры детей и родителей. Кто-то собирался на ужин, кто-то весело смеялся; все выглядело таким теплым, уютным, все напоминало спектакль, но ей на это представление билета не было, и она каждый раз удерживала себя от того, чтобы остановиться и засмотреться. Мадаленна не волновалась, что кто-то из обитателей этих маленьких оранжевых экранчиков обратит на нее свое внимание, они были заняты личным счастьем. Возможно, она преувеличивала свои страдания, но в такую погоду, когда на землю падал не то снег, не то дождь, а небо было серым и тяжелым, больше всего ей хотелось не топтаться по улицам около огней, не сидеть в душном такси, а быть рядом со своей семьей.

Джон поймал второй такси очень быстро. До Мэйден-стрит было не так далеко, но давка на улицах была такая удушающая, а дождь, наконец поливший, был таким холодным, что Мадаленна с удовольствием залезла в теплый автомобиль. Отодвинувшись от Джона как можно дальше, она смотрела в окна и никак не могла отделаться от мысли, что начинает прожигать жизнь и деньги. Постоянная езда на такси, походы в бары и рестораны, бесцельное мотание по улицам туда и обратно от одного кабака до другого — от такого будущего она бежала всю свою сознательную жизнь, и именно оно теперь ее прельщало. Мадаленне даже захотелось вдруг попробовать вкус рома или хереса, понять, как это — медленно пьянеть, погружаться в свой собственный мир, быть самой мудрой и понимающей. Но тут такси тряхнуло, и последняя мысль показалась ей уже откровенным бредом. Джон отказался от того, чтобы шофер высадил ее и выскочил из автомобиля как ошпаренный, только чтобы открыть дверь.