Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е

10 мая 1933 года Карл Радек писал в «Правде»: «Ревизия – это война»[738]. Он имел в виду Версальский договор и агрессивный ревизионизм нацистской Германии в целях пересмотра границ, установленных договором 1919 года. Два года спустя Сталин, обычно не склонный брать на себя обязательства в отношении европейских стран, согласился подписать договоры о взаимопомощи с Францией и Чехословакией. История мира и безопасности в Европе в тот момент в значительной мере определялась вопросом договоров и их ревизии, к которой стремились страны, проигравшие Первую мировую войну. Что касается дипломатического аспекта, историки убедительно показали, как и почему Советская Россия в 1920-е годы приняла сторону ревизионистских государств, прежде всего Германии и Италии, недовольных Версальским договором. В историографии также проанализирован поворот СССР к политике защиты территориального статус-кво в Европе и коллективной безопасности, который произошел в несколько этапов в 1928–1935 годах и открыл Советскому Союзу двери в Лигу Наций в сентябре 1934 года. Наконец, исследуя корни советско-германского пакта, историки пытаются выявить во внешней политике Сталина линию на антигерманские переговоры с Францией и Великобританией и попытки умиротворить Гитлера, отодвинув конфликт от советских границ[739]. В центре внимания историографии, посвященной предвоенному периоду, остаются дебаты о преобладании идеологии или соображений Realpolitik в решениях, принимаемых той или иной стороной. Однако во всех этих работах анализ останавливается на советско-германском пакте и не идет дальше военных кампаний конца 1939 года.

Перенос западной границы СССР в 1939–1940 годах чаще всего остается предметом изучения военных историков или специалистов по холодной войне. Три факта являются неоспоримыми. Во-первых, граница, столь яростно отстаиваемая Сталиным и его дипломатами в ходе крупных конференций на исходе войны, стала результатом аннексий, последовавших за советско-германским пактом. Во-вторых, с конца 1930-х годов неуверенность в собственной безопасности являлась источником имперской политики буферной зоны. Сильвио Понс и Войцех Мастный считают эту навязчивую идею сугубо сталинской чертой[740]. Однако уже на материале предыдущих глав можно увидеть глубокие корни этого явления, уходящие в 1920-е годы. Наконец, ссылки на царскую Россию, ставшие столь популярными после Великой Отечественной войны и победы «старшего брата», впервые прозвучали в заявлениях Сталина еще до войны. Если следовать «реалполитической» интерпретации, то период 1939–1940 годов предстает в качестве момента, когда «вождь» окончательно обратился к политике могущества, основанной на географических условиях и концепте империи[741]. Такое восприятие было свойственно большинству западных политиков и дипломатов той эпохи, которые полагали, что экспансия в ближнем зарубежье диктовалась русскими национальными интересами, которые наследовали царской политике. Ряд фактов подтверждает этот тезис. Сталин умело разыгрывал эту карту и охотно рядился в одежды Петра Великого. В поисках аргументов советские руководители мобилизовывали весь арсенал юридических текстов, карт и исторических прецедентов. Начиная уже с 1920-х годов некоторые юристы и географы, работавшие в НКИД или в комиссиях по демаркации границы, выступали в защиту этой традиции[742]. Геополитические сценарии советских военных иногда оказывались калькой с меморандумов царских генералов. Ментальные карты речного, морского и в меньшей степени железнодорожного движения обеспечивали удобную площадку для легитимации идеи естественного расширения территории.