Общество изобилия

IV

Однако самая впечатляющая перспектива, которая открывается перед нами и которая в контексте сказанного должна теперь считаться одной из центральных экономических целей нашего общества, – уничтожение тяжелого труда как необходимого экономического института. И это не утопические мечты. Мы уже уверенно движемся в этом направлении. Только чрезвычайно изощренная практика социального очковтирательства не позволила нам вовремя заметить происходящее.

Практически все общества почти всегда имели праздный класс – группу лиц, освобожденных от изнурительного труда. В наше время этот класс, по крайней мере как легко идентифицируемое явление, исчез, и особенно это касается Соединенных Штатов. Безделье больше не считается признаком успешности или даже респектабельности.

Но мы едва ли заметили, что на смену праздному классу пришел другой и куда более обширный класс людей, для которых работа уже не связана со страданиями, усталостью или иным умственным либо физическим дискомфортом. И этот класс постоянно разрастается благодаря продолжающейся революции в качестве труда, обусловленной использованием компьютера. Мы оказались неспособны признать возникновение этого «нового класса» прежде всего в силу одного из давних и очень живучих заблуждений, относящихся к сфере социальных наук. А именно из-за попытки утверждать, что вся работа – физическая, умственная, творческая или управленческая – по существу одинакова.

Эта попытка провозгласить всеобщее равенство всех видов труда по разным причинам получила поддержку на редкость многочисленных и разнообразных групп. Для экономистов она казалась безобидным и, более того, совершенно необходимым упрощением. Оно позволило им одинаково работать со всем разнообразием видов производительного труда и разработать общую теорию заработной платы, применимую ко всем людям, извлекающим доход из своего труда. Время от времени возникали сомнения, но они подавлялись либо были отнесены к особым случаям[194]. Равенство всех трудовых классов – единственный пункт, по которому есть полное согласие в доктринах капитализма и коммунизма. Президенту крупной корпорации приятно думать, что его стильный и уютно обставленный офис является местом для такого же тяжелого труда, что и у стоящих за конвейером рабочих, и только повышенные требования к его талантам и интенсивности труда оправдывают разницу в жалованье. Коммунистический чиновник не мог позволить себе предположить, что его труд в чем-то отличен от труда работающего на токарном станке или в колхозе товарища, с которым он идеологически составлял единое целое. В обоих обществах равенство служило демократическому успокоению совести более привилегированных групп, позволяющему им идентифицировать себя с рабочими, занятыми тяжелым физическим трудом. Тайное чувство вины за более приятную, достойную и хорошо оплачиваемую жизнь часто облегчается замечаниями вроде «Я тоже рабочий» или еще более дерзким утверждением, что «умственный труд тяжелее труда физического». Поскольку занимающийся физическим трудом человек не обладает достаточными знаниями, чтобы сравнить собственный тяжкий труд с занятиями офисного работника, то подобное заявление хоть и возмутительно, но совершенно неопровержимо.