Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I: 1878 – лето 1907 года
- Автор: Эдельман Ольга Валериановна
- Год: 2021
- Язык: русский
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I: 1878 – лето 1907 года». Краткое содержание книги:
Это происходило на фоне того, что по-прежнему тянулось дело о тифлисских социал-демократах, арестованных еще весной 1901 г., так называемое дело о кружке типографских рабочих, и некоторые из этих обвиняемых также находились в заключении в Метехской тюрьме. Дело вел тот же ротмистр Засыпкин, дознание было формально окончено 10 апреля, обвиняемые ждали приговора[346].
Первичные материалы расследования, протоколы допросов участников Тифлисского комитета до нас не дошли, мы можем лишь по косвенным признакам судить о том, что происходило на допросах и как вели себя обвиняемые. Так, ротмистр Лавров после беседы с упомянутым Кешишьянцем сделал в донесении ремарку о характерном поведении разных категорий подозреваемых: «На такого рода беседах, как равно и на допросах, грузины и армяне ведут себя совершенно различно: первые или начинают опровергать взводимое на них обвинение, пока не запутаются и не впадут в противоречие и тогда озлобляются и замолкают, или же сразу отмалчиваются, армяне же держат себя чрезвычайно почтительно, даже заискивающе и сейчас же принимаются уверять, что они не только чужды революционной деятельности, но даже искренне ненавидят всех «бунтовщиков», причем, дабы окончательно убедить в своей невинности, нередко даже предлагают доносить на будущее время обо всем, что узнают»[347]. Отсюда можно заключить, что грузины – члены Тифлисского комитета утверждали, что ни в чем не повинны, ссылались на шитые белыми нитками алиби.
О том же говорят донесения о ходе расследования: обвиняемые себя виновными не признают, «отрицая даже знание кого или чего-либо по этому делу» [348], подобно тому как Окуашвили делал вид, что не может понять, как в его дом попали переплетные принадлежности. «Из всех допрошенных обвиняемых лишь Гурешидзе, Арабелидзе, Капанадзе, Лелашвили и Соломон Долидзе признали себя виновными в хранении отобранных у них при обыске нелегальных произведений, утверждая, что таковые или найдены ими, или приобретены от неизвестных лиц. Арабелидзе же отказался назвать своего знакомого, который, по его словам, передал ему запрещенные книги и брошюры. Относительно шрифта Лелашвили заявил, что ему неизвестно, откуда шрифт этот попал в шкаф его. Показания остальных обвиняемых сводятся к голословному отрицанию виновности их и к очевидному нежеланию давать какие-либо объяснения»[349]; С. Джугели утверждал, что 11 ноября 1901 г. был не на сходке, а у родственников в селе, и родственники это подтвердили, но запутались в подробностях, из чего жандармы сделали вывод, что алиби было ложным; сочинил себе алиби и К. Гогуа[350].
В то же самое время в Батумской тюрьме Иосиф Джугашвили вел себя сходным образом, включая попытки организовать себе ложное алиби.
В сущности, очень мало источников дают сколько-нибудь живые портреты молодых тифлисских социал-демократов, товарищей первых революционных лет Сосо Джугашвили. Какими были Захар Чодришвили, Аракел Окуашвили, Каллистрат Гогуа и прочие, каким был Ладо Кецховели? Вряд ли Сосо Джугашвили сильно отличался тогда от своих друзей. Если отбросить позднейшие донельзя романтизированные воспоминания, то наиболее выразительно, пожалуй, о тифлисских социал-демократах свидетельствует комплекс переписки, связанной с их содержанием в Метехском тюремном замке.
Метехский замок, как и многие другие провинциальные тюрьмы, не был готов к тому наплыву заключенных, какой появился с началом массового революционного движения. Даже при том, что на самом деле число узников было не столь уж велико (на 7 марта 1902 г. по делу о социал-демократическом кружке имелось 18 арестантов[351]), тюрьма оказалась непригодной во многих отношениях. Изолировать политических подследственных, полностью лишив их возможности сообщаться друг с другом, там было попросту невозможно. Окна камер выходили во внутренний двор, были забраны решетками, но не застеклены, так что арестанты переговаривались, стоя у окон и пренебрегая окриками часовых.
Донесения об эксцессах, актах неповиновения арестантов, беспорядках в тюрьме стали регулярно поступать из Тифлиса в Петербург с начала апреля 1902 г. Приложенные к ним рапорты заведующего тюрьмой и караульных начальников весьма живописно рисуют обстановку в Метехском замке.
Утром 5 апреля Анну Краснову вывели из камеры в коридор, чтобы вымыть в камере пол. Одновременно один из заключенных стал стучать в дверь, просясь в уборную. Краснову хотели вернуть в камеру, но она отказалась, села на пол, подняла крик и визг, имитируя (по мнению охраны) истерику. Вслед за ней узники двух этажей тюрьмы принялись кричать, колотить в двери и выламывать дверные форточки[352]. После этого инцидента Краснову перевели из Метехского замка в губернскую тюрьму, однако затем она почему-то снова оказалась в Метехском замке и 28 мая стала героиней очередного местного скандала: воспользовалась возможностью перекинуться несколькими словами с товарищами по заключению, причем не тайком, а, наоборот, громко крича через двор и дверную форточку. И снова визжала, кричала и даже дралась, когда надзиратель потребовал соблюдать режим, и снова ее с шумом, силой утащили в камеру (см. док.3). Охрана не поверила в подлинность истерических припадков Красновой и имела на то некоторые основания, ибо ее поведение не столь уж отличалось от того, что позволяли себе ее соузники.