ХX век: проработка прошлого. Практики переходного правосудия и политика памяти в бывших диктатурах. Германия, Россия, страны Центральной и Восточной Европы

Примечательно, что такая аргументация либеральных активистов и журналистов местами почти дословно совпадала с доводами, звучавшими из уст чекистов и консервативных политиков[823]. Писатель Владимир Войнович, безуспешно пытавшийся добиться от преемников советского КГБ доступа к собиравшейся на него долгие годы оперативной информации, в своей автобиографической повести «Дело № 34840» рассказал об обсуждении проекта о люстрации на проходившей в 1993 году конференции под многообещающим названием «КГБ: вчера, сегодня, завтра». «Разумеется, самыми строгими критиками идеи люстрации стали как раз бывшие партийные воротилы и кагебисты, — писал Войнович. — Они поголовно считают, что люстрация антидемократична, негуманна и аморальна. Слушая приводимые доводы (и со многими соглашаясь), я подумал, что, наверное, наиболее решительными противниками смертной казни являются убийцы, ожидающие исполнения приговора. Противники люстрации говорили об опасности того, что люстрация очень легко может превратиться в охоту за ведьмами <…>. На конференции много раз звучало слово „милосердие“, употребляемое чаще всего всуе и не к месту и при полном непонимании его значения»[824].

Известный диссидент и правозащитник Владимир Буковский, хотя и был сторонником символического «суда над КПСС», тоже выступал против публичного разоблачения и любых других ограничительных мер в отношении бывших осведомителей КГБ[825]. Однако более важным, чем мнения отдельно взятых правозащитников, является то, что общество «Мемориал» как наиболее авторитетное общественное движение ни в момент своего организационного оформления в 1988–1989 годах, ни после распада СССР не высказало никакой консолидированной позиции по поводу сохранения в структурах власти бывших представителей советской номенклатуры, кадровых чекистов и осведомителей госбезопасности. К тому же «Мемориал» официально отказался от судебных преследований виновных в массовых преступлениях советской эпохи: одна из принятых в ходе его учредительной конференции резолюций, хотя и призывала «провести общественный суд над Сталиным и всеми виновными в репрессиях», заявляла полный отказ от уголовного преследования фактических виновных в репрессиях советского периода, — как это было сформулировано, «в интересах гуманности и милосердия»[826].

Отказ от поднятия вопроса об ответственности нередко обосновывался якобы невозможностью отделить жертв от палачей в советском обществе[827]. Другим аргументом в этой связи был широко распространенный тезис о всеобщей виновности[828]. Убедительный ответ на эти доводы дал в одном из выступлений 1993 года руководитель питерской организации «Гражданский контроль», бывший политзаключенный Борис Пустынцев. Приводя аргументы в пользу мер переходного правосудия, Пустынцев говорил о принципиальном различии между палачами и жертвами советского режима, о разной степени ответственности власти и общества: «Первое типичное возражение — в том, что с нами произошло, виноваты все. Опыт показывает, что сентенции типа „виноваты все“ действуют на общество крайне деморализующе. И сегодня мы пожинаем их плоды <…>. Дело было совсем иначе. Существовала организация, которая в течение многих десятилетий занималась нравственным растлением народа, то есть культивировала доносительство, предательство, руками которой создавалась атмосфера повального страха, а конформизм являлся гражданской доблестью. И были растлеваемые, то есть жертвы. Да, совращенные становились соучастниками преступления, но это не лишает их изначального статуса жертв. А в палачи шли в основном добровольно. И это становилось профессией. И говорить о равной ответственности палачей и жертв — значит наводить тень на плетень. Несоизмерима вина профессионального „ловца душ“, опиравшегося на всю мощь огромного, тоталитарного государства, и абсолютно беззащитного человека, которого он сломал, заставил предать жену, брата, друга. Да, все мы виноваты в том, что не протестовали каждый день, каждый час, даже участники сопротивления. Но это уже совершенно другой уровень вины. И подобные требования можно предъявлять только к самому себе. Говорить людям, что они разделяют ответственность с палачами, так как не выступали против режима, — значит упрекать их за то, что они не шли на Голгофу. Это аморально»[829].